Только на вид. А по факту — опыта у меня ого-го! Но моей новой знакомой Ирочке, само собой, знать об этом совершенно необязательно.

Я не реагировал на женскую истерику. Ждал, пока гостья успокоится.

В чем-то я ее даже понимал. Наивная, простодушная, влюбленная девчушка искренне верила в то, что ей с этим смазливым Угловым точно что-то светит. Вот и хваталась Ирочка, точно утопающий за соломинку, за мысль о том, что ее нахимовец — особенный. А я — все вру.

Ну-ну…

Углов… Углов…

Где-то я уже эту фамилию слышал.

И тут в голове щелкнуло: профессиональная память оперативника подбросила кое-какое воспоминание.

Это было недавно. Это было давно.

2008-й год…

Душный кабинет дежурки. Тусклая лампа на столе. Мебель с инвентарными номерами.

— Да не били мы его… — в десятый раз пыталось убедить меня прыщавое недоразумение. — Он так… Сам ударился. О поребрик. Случайно шаг назад сделал и ударился…

Я, сидя за столом, глядел на задержанного мальца со смесью отвращения и жалости. Всего полчаса назад мы его доставили в дежурку.

Сидит, вальяжно развалившись и разглядывая свои дорогущие кроссовки. Даже не понимает, что наворотил. На вид — салабон салабоном. Подбородок в прыщах. Щетина толком не растет. Даже голосок еще почти детский, хоть и сломался уже. А спеси — точно у полноценного рецидивиста.

И откуда же в этом пацане столько дряни? Вроде только жить начал. Даже школу закончить не успел. Пара месяцев всего до выпуска оставалась. А он взял и одним махом перечеркнул себе будущее.

Я это хорошо понимал. А вот задержанный мажор, кажись, не понимал вовсе.

На холеном личике не было ни грамма испуга. Ни капли раскаяния. Только холеная наглость и абсолютная уверенность в собственной безнаказанности.

— Потерпевший сделал шаг назад и ударился лицом о поребрик, — уточнил я. — Так?

— Да! — затряс головой задержанный.

Врет, как дышит.

— Допустим. А у него что, лицо было на затылке? Иначе как он тогда получил дырку во лбу?

— Мы просто защищались, — продолжал заливать малолетний суслик. — Этот чудик с ирокезом сам на нас напал. У него не все дома! Да вы сами его допросите, и все выяснится.

— Я бы с радостью, — спокойно ответил я. — Да вот только в данный момент это не представляется возможным.

— Почему это? — процедил мажор.

— Потому это, — холодно рубанул я. — Попов Григорий Викторович, 1989 года рождения, сейчас лежит в реанимации Института скорой помощи имени Джанелидзе. В крайне тяжелом состоянии. И я совсем не уверен, что он вообще в состоянии будет когда-либо давать показания. А вот ты расскажешь. Все расскажешь, я тебе обещаю. Особенно когда я тебя в камеру к уркам посажу, и они там твою смазливую харю в парашу макнут. За ними не заржавеет.

Подействовало.

С зажравшейся физиономии мажора потихоньку начало сползать спесивое выражение.

— Ну что, Углов Виталий Никитич, 1990 года рождения, — все так же невозмутимо сказал я, отхлебывая из чашки растворимый кофе, — говорить будем или как?

Мажор поерзал.

А потом весь как-то съежился. Мигом превратился из сытого баловня судьбы в самого обычного нашкодившего подростка. До парня, похоже, наконец-то стало доходить: папины связи, конечно, работают. Но не везде…

И начал давать показания.

1978-й год…

Нахимовское училище.

Я только сейчас понял, почему холеное лицо ловеласа Никиты показалось мне таким знакомым. Я об этом подумал еще тогда, сразу после торжественного построения, когда он ни с того ни с сего решил подмигнуть Костиковой девушке Маше.

Одно лицо! Что сынок во время допроса в нулевых, что его папаша сейчас, в семидесятых — будто промокашка! Будто невесть каким образом к нам в училище попал тот же мажор, которого я прессовал тридцать лет спустя.

Те же крупные черты лица, та же легкая, с поволокой, заносчивость в глазах. Та же фирменная ухмылочка. Смазливый. На Алена Делона похож. Недаром девчонки за ним бегают! Вон и Ирочка, которая сейчас так упорно к нему прорывается, кучу усилий приложила, чтобы выглядеть на все сто!

Разница была лишь во времени. Папаня в 1978-м кружил головы наивным ленинградским девчонкам нахимовской формой. Потом, видать, в бизнес подался и поднялся нехило. Ну а сынку его «подниматься» не надо было. Он родился с золотой ложкой во рту и был уверен, что папиным баблом можно задавить всех и вся.

Тогда, в 2008-м, у Углова-младшего это не прокатило.

И сейчас у его папаши не выйдет заморочить голову чистой, наивной девчонке.

— Знаешь что? — по-простецки сказал я девчонке. — Иди-ка ты домой.

— Ч-что? — не поняла визитерша.

— Домой, говорю, иди! — посоветовал я гостье.

И, чтоб совсем уж разбить розовые очки, пусть и стеклами вниз, добавил:

— Я с подружкой в субботу в кино ходил, в «Колизей». На фильм «По семейным обстоятельствам». И видел там твоего Никиту с девушкой. И он там с ней явно не в ладушки играть собирался.

— В субботу? — недоверчиво вскинула глазки Ирочка. — В какую такую субботу? Никиту тогда не отпустили в увольнение! У вас тут какой-то военно-спортивный праздник был… А сегодня у него день рождения. Вот он и попросил прийти…

Вот доверчивая! Пришла! И подарок еще какой-то принесла…

— Не было у нас никакого праздника, — без всякого сожаления огрел я девушку суровой правдой. — Он эту бодягу специально выдумал. Чтоб ты его у КПП в субботу караулить не пришла. И про сегодняшний день рождения он тебе, скорее всего, насвистел. Так, просто повод придумал. Сама подумай: ты к нему сюда на пятиминутки таскаешься. А он в увалы с другой ходит. Или даже с другими.

Девчонка открыла было рот, чтобы возразить. А потом передумала. Поморгала чуток. А потом отвернулась.

— Держи, красавица! — мягко сказал я, протягивая ей чистый носовой платок. — Возьми! И не реви! Такие, как этот Никита, слезинки твоей не стоит. Ты где живешь-то?

— В Купчино… — пробормотала девушка. Положила на скамейку ридикюль и какой-то сверток. Взяла платочек, промокнула глазки и уточнила: — На улице Олеко Дундича. В общежитии техникума… А я ему шанежки в подарок испекла. Думала, он будет рад…

— Ни фига себе! — присвистнул я. — Так этот субчик тебя на ночь глядя из Купчино на Пеньковую дернул? Вот урод! Стало быть, как ты возвращаться по темноте будешь, ему фиолетово. Нет, красавица. Не заслужил он такого царского подгона!

— Да он не дергал меня! — девчушка по привычке снова кинулась защищать своего любимца дам. — Я сама…

— Сама — не сама! — проворчал я, доставая записную книжку. — Пофиг. Это твой ненаглядный должен был думать, как ты домой доберешься. Ладно, решим вопрос. Не ходи никуда. Посиди тут маленько.

И, покопавшись в книжке, нашел наконец нужный номер.

— Але! — обрадовался я, услышав знакомый голос кореша Лешки по прозвищу «Барин». — Слушай, «Барин»! Ты там еще не все анекдоты рассказал? Не? Есть в загашнике?

— Найдется, — зевнув в трубку, ответил давний приятель. — А че? Прийти, что ль, повеселить тебя? А то ты, наверное, вообще там засох в своей казарме! Ну ты и жук, конечно! Гришка говорил, ты в увале был. А к старым друзьям не зашел.

— В следующий раз увидимся. За мной не заржавеет. А насчет «засох» — не дождешься! — твердо ответил я. — Нас тут вообще-то, «Барин», поливают! Вот вчера, например, два часа под дождем строевой занимались!

— А че хотел-то?

— Да девушку одну тут надо до дома проводить! А если повезет, она тебя шанежками угостит.

— Ого! — воодушевился Лешка. — Девушку? Так это… Ой, а я… Ну как-то…

— Можешь не краситься! — пошутил я. — Только причешись! И рубашку свежую надень! Короче! Жду тебя на КПП! И чур анекдоты рассказывать ей по дороге только приличные! Жду!

— Ну вот! — бодро потирая руки, обратился я к девушке. — Нашел я тебе провожатого! Он, конечно, не нахимовец, но очень даже ничего. И шанежки твои, уверен, ему очень понравятся. — И на всякий случай еще раз добавил: — А про того лощеного хахаля и думать забудь! Он тебя не стоит.