Адмиральский племяш пару секунд молчал. А потом, скривившись, отпустил ручку половника и неохотно сел на место.

— И ты сядь! — тихонько велел я красному от гнева Димке. Подленький Клячкин специально задел детдомовца за самое больное. — Сядь, говорю! И не маши зря руками. Если, конечно, не хочешь вылететь из училища, как… ну, в общем, как пробка.

Хотел было поначалу добавить: «Как я когда-то». Но вовремя смолчал.

Конфликт погас, не успев разгореться. Всего через пять минут никто, казалось, уже и не помнил об инциденте. Оголодавшие нахимовцы вовсю работали ложками.

Да и я к вечеру уже почти забыл об этом маленьком происшествии — настолько был загружен.

Сразу после обеда началась алгебра. Целых два урока!

Вел их пожилой Нестор Гаврилович Синичкин, маленький, сухонький дядька. Несмотря на то, что росточком он был, кажется, ниже любого нахимовца, препод отличался неимоверной строгостью. Сразу стало ясно: у «Синички» не забалуешь. И легенда: «А этот параграф нам не задавали!» точно не прокатит.

А посему мне пришлось смириться с тем, что придется основательно поскрипеть мозгами и освежить в голове всякие там логарифмы и производные…

На смену граниту науки сразу пришли асфальт плаца и почти два часа строевой подготовки. Вот так вот, с места в карьер и началась моя жизнь попаданца в семидесятые.

А перед отбоем у старенького телефона-автомата в училище собралась целая очередь.

Я волновался.

И вовсе не потому, что тысячу лет я уж не пользовался таким телефоном. Хотя и это тоже. А потому, что вот-вот услышу в трубке родной и знакомый голос. Обычный дисковый телефон — теперь моя единственная связь с внешним миром. Ну, и еще обычные, бумажные письма.

Мог ли я, пятидесятилетний майор полиции на пенсии Антон Молотов, еще несколько часов назад о таком подумать?

Мне прямо не терпелось позвонить. Но я спокойно ждал своей очереди.

— Алло! Алло, мам! Это я, Саша! — пискляво верещал в трубку нахимовец Зяблик. — У меня все хорошо! Наедаюсь я! Наедаюсь! Ну как я мог оголодать? Я ж тут на полном обеспечении!

— Ха! — усмехнулся стоящий впереди меня нахимовец Клячкин, опершись на стену. — «Наедаюсь!» Зырьте! Он бы еще о том, что штаны сухие, своей мамке отчитался.

Несколько пацанов, стоящих в очереди, услышали колкое замечание и хихикнули.

Паренек все услышал. Мигом покраснел, как рак, зажал рот ладонью и что-то быстро-быстро забормотал.

— Раз звонит, значит, надо! — пришел я на подмогу Зяблику. — Родня волнуется. Дело понятное. И ты б волновался, если б твой сын в шестнадцать лет из дома уехал.

И с деланным испугом добавил:

— А вообще ты бы, Клячкин, стены не особо подпирал. Их только сегодня покрасили.

Будущий полковник мигом купился на дешевый развод. Побледнел, живо отскочил от стены и, крутясь, как волчок, принялся рассматривать сзади свою фланку и брюки. Выглядел он в этот момент очень комично. Кое-кто из старшекурсников хмыкнул и довольно показал мне большой палец.

— Сказал бы: «С первым апреля, Клячкин!», да не судьба! Только первое сентября! — прокомментировал я и быстро шагнул к освободившемуся автомату.

«Наедающийся» Зяблик, повесив трубку, поспешил ретироваться. Ему было стыдно перед пацанами.

— Э! — обиженно запротестовал оппонент. — Куда?

— Бляхой чистить провода! — бросил я, набирая номер. И вернул наглецу им же когда-то сказанную фразу: — В большой семье, Клячкин, клювом не щелкают!

Длинный гудок… Потом еще один… И еще…

— У аппарата! — гаркнула наконец трубка.

И сразу губы мои тронула улыбка.

Это бабуля! Она у меня вахтером на заводе много лет работала. Вот и привыкла так говорить. Даже когда на пенсию вышла, старая привычка никуда не делась. «У аппарата» бабушка говорила даже тогда, когда я ей мобильник купил.

Как же я скучал по этому «у аппарата»! Только сейчас понял…

— Это я, бабушка! — вымолвил я давно забытую фразу.

С две тысячи третьего я ее не говорил. Некому уже было.

— Антошка! — обрадовалась бабуля. — Как ты там, морской «волк»? Как жив-здоров? Наедаешься?

Да что ж у них, у бабушек, одно и то же? «Наедаешься ли ты, внучек?» Ясен пень, наедаюсь, даже несмотря на то, что нахимовец Клячкин у нас то и дело торопится наесться раньше всех!

— Ага! — ответил я, так, чтобы пацаны в очереди не поняли, о чем речь. — Все пучком! А вы чего не пришли-то? Ни ты, ни мама…

— Дык на работу меня дернули, етить-колотить! — не стесняясь в выражениях, ругнулась бабуля. — Петрович, ешкин кот, развязал! Вот и не получилось!

Петрович, мужик, лет шестидесяти, был бабулиным сменщиком и по совместительству нашим соседом по подъезду. И как у настоящего сменщика, у него все происходило посменно, в том числе и запои.

— Он же вроде зарок давал! — вспомнил я.

— Ха! Зарок! Зарекалась ворона гудрона клевать! — гаркнула в трубку прямолинейная бабуля. — Его зароку цена три копейки в базарный день! А то ты Петровича нашего не знаешь! Зинка, жена его, по всему Ленинграду рыскала! С ног сбилась. А он, зараза такая, в вытрезвителе прохлаждается… Вот меня и вызвали!

И заверила меня:

— А так бы я, Антошка, ни за что не пропустила! Ты ж меня знаешь!

Конечно, знаю! Бабуля у меня — мировая.

За спиной раздалось негромкое покашливание.

Это ребята торопятся своим позвонить. Рассусоливать некогда. Придется уступить.

— Ладно, бабуль! — с явным сожалением свернул я разговор. — В субботу, если увольнение дадут, домой нагряну! Пока!

— А там и мама как раз из санатория вернется! — бодро воскликнула бабуля. — Пока, Антошка! Приходи! А я твою любимую шарлотку испеку!

Ах вон оно что! Ну теперь понятно, почему мы сегодня на пару с детдомовцем Димкой были без провожатых.

А я за давностью лет и забыл совсем, что в августе семьдесят восьмого мама укатила в пансионат Воровского под Лугой… К субботе она вернется. А значит, мне кровь из носу надо в этот день попасть в увольнение!

А вон, кстати, и сам Димка Полозов! Несется ко мне со всех ног.

Интересно, что ему надо?

— Я его ищу, ищу, а он будто каску надел! — попенял мне детдомовец, подбегая ближе. — Ни фига не слышит! К забору чеши! Тебя там ищут!

— Вахтер, сапер и нищий? — на всякий случай поинтересовался я. — Так?

Тут лучше быть бдительным и все проверять. А то был у нас такой прикол в школе. А школьные приколы, само собой, имеют свойство кочевать в другие учебные заведения.

— Какой такой сапер? — уставился на меня бесхитростный парень. — К забору беги! Ждут тебя!

Меня? Ждут?

Бабуля — дома. Мама — в санатории.

Интересно, кто бы это мог быть?

— Здоров, «Молот»!

— Ну ничего себе ты вымахал! Четко!

— А важный-то какой! Прям адмирал, ни дать ни взять!

Вон, значит, кто меня ждет! Не соврал Полозов!

Я улыбался во все тридцать два. Как же здоровски было снова увидеть «своих» школьных друзей!

Вон они, стоят за забором, скалятся. Пришли навестить меня в первый учебный день. Прямо с «Васьки» на Петроградку прикатили, как только в школе уроки закончились. Все мы жили в одном дворе и, как водится, учились в одной школе.

Рыжий, коренастый Лешка Баринов по прозвищу «Барин». Рубаха-парень, весельчак и балагур. И по совместительству мой одноклассник. Анекдотов у «Барина» на сто лет вперед припасено. Как ни встретимся, так он начнет: «В общем, слушай, „Молот“! Приказал как-то царь русскому, поляку и немцу…»

Сема Костеренко, он же «Костыль», он же «Каланча». Белобрысый, долговязый и молчаливый. Отличник и ходячая энциклопедия. Тоже мой бывший одноклассник.

А вот и Гришка Маслаков. «Мосол» — так мы его еще с садика звали. Черноволосый и смуглый. Он, в отличие от Семы и Лешки, моих одноклассников, учился на класс старше. А посему уж год как ушел со школьного двора под звуки нестареющего вальса и поступил в радиотехнический техникум.