— Большая разница! — буркнул пацан.

— Никакая! — упорно возразил я. — С твоими мозгами и багажом знаний ты все равно училище одним из лучших окончишь. А лет через десять-двадцать так и вовсе на все это будет плевать! Станем капитанами, в моря пойдем, на встречах выпускников будем видеться, как братья родные! Приколы наши вспоминать… Как ночами байки травили, как узлы морские вязали, как на ялах шестивесельных ходили, как по Ленинграду гуляли, с девчонками знакомились…

Влад, слушая меня, молчал. Только желваки на скуластом лице едва заметно двигались.

— Ты вокруг-то посмотри, Владос! — продолжал я, качнув головой в сторону класса. — Мы ж в Нахимовском! Лучшие годы, морская форма, друзья-приятели… Анекдоты, приколы, шутки… Забей, живи нормальной жизнью! За забором — кино, домино, все дела… А еще девочки! Они у нас, между прочим, самые красивые в СССР! А ты уже месяц в Ленинграде живешь, а так ни с одной и не познакомился!

— Ну и пусть! — упрямо процедил москвич, сжав кулаки. — Все равно! Сегодня вечером я уже буду в поезде на полке ехать! Завтра проснусь — а за окном родная Москва. А с понедельника вернусь в свою старую школу. Ну не вышло и не вышло… Значит…

— Значит, ты сдался! — рубанул я.

— Чего?

— Того! Сдался! Значит, ты слабак, Соколов, несмотря на все твои «пятаки» в элитной школе! Думаешь, тебе одному трудно? Как бы не так! К тебе вон домой с пятого класса репетитор по английскому на дом ходил. А Шаров, из деревни который, только недавно «тейбл» от «пенсила» отличать научился. У него отродясь никаких репетиторов не было. А спрашивают с Леньки тут так же, как и с тебя. И он не ноет. Вот и все! Ладно. Недосуг мне тут перед тобой распинаться. Хочешь валить — вали! Скатертью дорога!

Вернувшись в класс, я молча сел за парту и достал «Устав».

А через несколько минут нарисовался… Влад Соколов.

Молча уселся за парту, скомкал разорванный рапорт на отчисление и, раскрыв учебник по истории, принялся строчить доклад.

— «Молот»! — окликнул меня перед уроком Осинской детдомовец Димка Полозов. — Эй, «Молот»!

— Чего тебе?

— Как пишется «вообщем»?

— Никак! — отозвался я. — Пишется: «в общем». В два слова.

— Лады, — вздохнул Димка и уныло взглянул на свою «домашку». — Эх, опять переписывать! А то я там начеркал — мама не горюй! «Ахматова» за такое точно по головке не погладит. Слушай, а как пишется «вполголоса»?

— Одним словом, кажется, — с сомнением ответил я. — А вообще ты, Димон, лучше у Владоса спроси. Он же у нас местный «Розенталь».

Я краем глаза взглянул на москвича. Тот, как ни в чем не бывало, сидел за своей партой рядом с Коляном Трофимовым и читал учебник. Будто и не хотел еще вчера ехать с манатками на Московский вокзал.

Кажись, все обошлось.

Хорошо, что я с ним поговорил! Встали таки мозги на место.

Стоп… А где же Клячкин?

Ах вот он, голубчик. Не садится чего-то за парту. У доски трется. А в руках — та самая коробочка.

Вот теперь я, кажется, понял, что у него на уме.

— Клячкин! — громко окликнул я Женьку, так, чтоб слышали все остальные. — Тебе что, на учительском месте медом намазано? Чего ты там копошишься?

— Ничего, — буркнул нахимовец.

Выпрямился и живо спрятал в карман форменных брюк ту самую коробочку, которую в умывальнике подогнал ему оборотистый второкурсник Вадик Хромченко. Да не просто так подогнал, а за целый рубль.

— А чего ты тогда там трешься, если ничего? — не отставал я.

Ноль реакции. Пацан сделал вид, что внезапно оглох. Так Женька поступал всегда, когда не хотел отвечать. Даже когда уже был полковником.

Ладно. Если гора не идет к Магомету…

Я встал из-за парты, тоже подошел к учительскому месту и как бы невзначай оглядел его.

Так я и думал!

Вот они, красавицы…

На сиденье стула, поблескивая, острием вверх лежали три самых обычных канцелярских кнопки.

Теперь понятно, какую месть задумал подлый Женька, обидевшийся на «тройбан» за сочинение. И как глупо-то, по-детсадовски решил отомстить! Кнопки подложить на стул учительнице. Да не одну, а три сразу! Целого рубля не пожалел дурачок ради осуществления своего примитивного плана. Чес-слово, лучше бы на эти деньги в чипке от пуза наелся.

М-да… С фантазией у Клячкина явно серьезные проблемы. С таким же успехом он мог бы газетку Осинской в почтовом ящике поджечь. Или дохлую мышь под дверь подкинуть. Я, правда, тоже когда-то так сделал нашей Клавдии Матвеевне. Отомстил строгой соседке за то, что она мне отвесила пендаля, поймав за сбрасыванием «капитошек» из окна под ноги прохожим. Только было мне тогда пять лет, а не шестнадцать.

А вот Клячкину шестнадцать полгода назад стукнуло. Даже бриться начал. Здоровенный уже лось. Нет чтобы правильные выводы сделать! Как наш москвич Соколов, например. До того, хоть и не сразу, а дошли правильные мысли.

Но то не башковитый и рассудительный Влад. То Женька, привыкший, что для него с рождения все делается по щелчку. Пацан никак не может взять в толк, что детство закончилось. Тут не школа, где взбалмошная мадам Клячкина может крикливо задвигать учительнице бредни о том, что Женя — мальчик одаренный, но требует особого подхода. Тут — военное училище. Никто никому ничего «натягивать» не будет. И конфетками ни учительниц, ни офицеров не задобришь.

Адмирал Шакиров, конечно, подсобил своему племяшу при поступлении. В этом я ничуть не сомневался. Иначе Женька точно бы не сдал сочинение на вступительных. Да и бегал он еле-еле.

А вот дальше Клячкину придется самому пилить. В учебный процесс дядя-адмирал точно вмешиваться не будет. У него таких, как Женька — несколько сотен. А с такими преподами, как наша Елена Александровна Осинская, и вовсе не забалуешь. Для нее что детдомовец Димка Полозов, что деревенский паренек Ленька Шаров, что мажор Женька Клячкин — все равны. Спуску никому не даст.

— Садись на место, Клячкин! — велел Женьке вице-старшина Ахметов. — Звонок уж прозвенел. С минуты на минуту Осинская нарисуется. Че ты там застрял? И ты, Молотов, садись!

— Да тут… ножка у стула, походу, расшаталась… — на ходу придумал Клячкин. — Я подкрутил маленько.

До прихода «Ахматовой» оставалась пара минут. Не больше.

И я решил действовать. Да не просто так, а на глазах у всего класса.

— Ножка расшаталась? — воскликнул я. — И ты поправил? Даже без инструментов? Молодец какой! Заботишься об учительнице!

Быстро подошел к подлецу вплотную и предложил:

— Слушай, Женек! А давай-ка мы с тобой прямо сейчас проверим, хорошо ли ты подкрутил! А то, чего доброго, училка сядет и свалится… Плохо будет! Ты же ведь не хочешь, чтобы нашей Елене Александровне плохо было?

И, пока мстительный тугодум соображал, что к чему, я быстро схватил его за плечи, развернул и со всего размаху усадил на стул.

Получи, фашист, гранату!

— А-а-а! — взревел Клячкин. — А-а-а! Пусти!

Отпустил. Я ж не изверг. Но не сразу. А когда удостоверился, что все три кнопки отработали, как надо.

Все случилось за секунду. Никто из парней-нахимовцев даже не понял, что произошло. А через секунду в классе раздался громкий, хорошо поставленный голос.

— Что происходит?

В класс привычной горделивой походкой «вплыла» учительница литературы Елена Александровна Осинская.

— Товарищ преподаватель! — точно пружина, тут же вскочил Ахметов. — Двадцать третий класс на урок литературы собран…

— Погодите! Я спрашиваю, что происходит? — перебила его Осинская, подняв тонкую руку. — Нахимовец Клячкин!

Клячкин по своему обыкновению снова прикинулся глухонемым.

— Ничего, Елена Александровна! — вытянувшись в струнку, вежливо ответил я. — Все в порядке.

Схватил Женьку под локоть и силой поставил на ноги. Позади придурка с бряканьем на пол упали сделавшие свою работу кнопки. Слегка подслеповатая Осинская с классным журналом в руках недоуменно переводила взгляд с меня на Клячкина и обратно. Я, кстати, заметил, что сегодня «Ахматова» впервые почему-то не надела очки.