— Разберемся! — улыбнулся я, беря в руки аппарат и ловя очередной приступ ностальгии. — Не волнуйтесь! Все будет сделано в лучшем виде.

Морские узлы я вязать пока не научился. На веслах не греб. И под парусом ходить тоже не умею. Но с фотоаппаратом точно справлюсь!

Старый добрый «ФЭД-3»… Точно такой же когда-то был у меня. Эх, сколько ж пленок я отснял на нем!

Это сейчас такой фотик — старье старушечье. Ценность представляет только для любителей ретро. А в семьдесят восьмом это был очень даже приличный девайс!

— Сашенька! — гаркнула бабуля. Она, по всей видимости, была глуховата. — Так! Вставай сюда! Скажи: «Сы-ыр!»

Хорошо хоть «Вылетит птичка!» не добавила.

Парни-нахимовцы, стоящие поодаль, хихикнули.

«Сашенька» густо покраснел и покорно растянул губы в сырной улыбке. А я тем временем щелкнул кнопкой.

Надеюсь, бабушка койку себе в кубрике еще не забила. Чтоб, так сказать, поближе к внуку быть…

Нахимовец Клячкин тоже не остался в одиночестве. Никакой девушки возле него не наблюдалось. И бабушки тоже. Зато сразу же, как прозвучала команда: «Разойдись!», к Женьке подбежала дама лет сорока с таким же, как у него, волосами соломенного цвета.

Дама была одета так, будто не на построение к сыну в училище пришла, а куда-нибудь на вечерний прием. Многочисленные кольца, серьги, платье с вырезом, пышная укладка… И одуряющий аромат духов «Красная Москва».

— Женечка! — кинулась она к сынульке с объятиями. — Ну какой красавец! Ну красавец же!

— Мам… — нехотя разрешая себя обнять, недовольно буркнул Клячкин. — Ну не надо… Пацаны же смотрят!

— Ну и пусть смотрят! Пусть! — закудахтала матушка, в десятый раз чмокая сыночку. Вытерла с его скуластой щеки следы от помады и добавила: — Мне все равно! Что, родной матери теперь сына обнять нельзя?

Следом за ней, тяжело вышагивая, подгреб какой-то солидный дядька в костюме, с такими же, как у Жени Клячкина, узенькими презрительными глазками. Отец, наверное. Хлопнул довольно приосанившегося нахимовца Женьку по плечу и что-то начал ему втолковывать.

А чуть позже, горделиво ступая, к семейству Клячкиных подошел и сам начальник училища — контр-адмирал Шакиров. Суровый, подтянутый.

— Уф-ф! — вытирая лоб белоснежным платком, посетовало начальство. — Жарища какая! Взмок я знатно! Лена, Виталий, пойдемте! Времени у меня в обрез, но минут пять поговорить найдется! Женя, и ты не отставай!

По-отечески улыбнулся Женьке и, степенно ступая, направился к бело-синему зданию. Клячкин, совершенно не боящийся контр-адмирала, вместе с родителями потопал следом за ним.

Ах вот, оказывается, чей племяш наш Клячкин! Самого начальника училища! Да, нехилые у Женечки связи…

— Время вышло! — окрикнул ребят высоченный «Мачта». — Пора на экскурсию!

Все было наяву.

Как я ни щипал себя, пытаясь понять, сон это или нет, ничего не поменялось. Разве что на юной загорелой коже появились красные отметины.

Майора Молотова больше не существовало. Был шестнадцатилетний нахимовец Молотов, воспитанник двадцать третьего класса второй роты Ленинградского Нахимовского Военно-Морского училища. Девятого класса то бишь. Это если по-простому, по-граждански. А так — двадцать третьего. Вторая рота — значит, младшая, первый год обучения. А всего их в училище два. И только что закончилось торжественное построение по случаю начала нового учебного года.

Строгого парня, сделавшего мне внушение, звали Марат. Марат Ахметов по прозвищу «Мачта». И он у нас числился старшиной класса, вице-старшиной второй статьи. То бишь начальством, хоть и нахимовцем. А офицером-воспитателем у нас был Пименов Владислав Андреевич. Капитан третьего ранга.

Я, бывалый опер, сразу сообразил, что надо делать. Поменьше говорить, побольше слушать. И, само собой, смотреть. И я слушал и смотрел одновременно. Тщательно впитывал даже малейшие крохи информации. И вскоре собрал все самое нужное.

Пацанов в нашем классе набралась целая мозаика со всех уголков Советского Союза. И все — совершенно разные.

Марат Ахметов. Потомственный военный. Сын офицера. Деловитый, серьезный. Самый спокойный из всех нас, уже перешагнувший период подросткового хулиганья и максимализма. Недаром его повысили сразу после возвращения с курса юного моряка. Парень сразу себе наметил четкую цель — окончить с отличием Нахимовское и поступить в Военно-Морское училище имени Фрунзе. И упорно к ней шел.

Детдомовец Димка Полозов. Наш, ленинградский. Тщедушный, маленький, угловатый и вечно настороженный. Парень, который с рождения понял: стоять за себя нужно самому. Я сразу проникся симпатией к этому честному, слегка ершистому, но классному мальчишке.

Сашка со смешной фамилией «Зяблик». Тоже земляк, ленинградец. Круглолицый и слегка пухлый, с большими испуганными глазенками. Это его я вместе с бабушкой снимал на советский фотоаппарат «ФЭД-3». Постоянно нервно озирается и поправляет форму. Наверное, все поверить не может, что в стенах училища бабуля физически не имеет возможности кинуться к нему и начать тереть платочком носик.

Колян Трофимов из Омска. Простой, как три копейки, коренастый сибиряк с басовитым голосом и крепкими кулаками.

Вадик Соколов. Москвич в третьем поколении. Его типаж я, опытный опер, сразу определил. «Знайка-интеллигент». Уже на экскурсии пацан отличился: ничуть не стесняясь, поправил даму-экскурсовода, которая всего на день ошиблась, называя дату какого-то морского сражения.

Костик Зубарев. Тоже ленинградец, как и Зяблик с Полозовым. Хмурый и немногословный. А еще бука и ревнивец. Это к нему на построение приходила девушка.

Близнецы Рома и Миша Черепановы. Шебутные, абсолютно одинаковые, рыжие, усыпанные веснушками братья-саратовчане. Разобрать, кто из них кто, было решительно невозможно.

Леня Шаров. Приземистый, плотный, басовитый богатырь. Приехал в училище из какой-то деревеньки под Вологдой и очень стесняется своего «окающего» говора.

Женя Клячкин. Ну, тут без комментариев.

И много-много других. Все со своей историей.

Каждый из вновь поступивших старался вести себя как ни в чем не бывало. Но я-то знал: в душе у любого пацана, надевшего новенькую форму, сейчас бушует девятый вал. Даже у меня. И каждый из нас думает: а как-то оно дальше будет?

Разве что Клячкину все нипочем. Он с рождения уверен: все схвачено, всем заплачено.

Ничего. Придет время, и этот субчик узнает, где собака порылась.

Сразу же после экскурсии нас повели на обед.

— К приему пищи приступить! — прозвучала давно забытая команда.

И тут чуть было не повторилась история тридцатипятилетней давности.

— Э! Ты че? — подал голос детдомовец Димка.

Адмиральский племяш Клячкин по своей привычке первым протянул руку к половнику и ловким, отточенным движением зачерпнул чуть ли не половину всего мяса, плавающего в большом котелке. Димке это очень не понравилось. Впрочем, как и всем остальным.

— Суп харчо! — невозмутимо отозвался наглец.

— А ничего, что другим тоже надо? — возмутился честный детдомовец.

— Очень надо — пусть в гальюн идут! — снова нахамил Клячкин. — А ты чего боишься, сиротка? Что тебе не достанется? Не боись, солдат ребенка не обидит.

Димка покраснел. А потом его руки резко сжались в кулаки со сбитыми костяшками. Остальные ребята хмуро переглянулись. Они еще в лагере поняли, кто есть кто этот Клячкин. Но многие уже знали, чьих он кровей, и предпочитали не трогать. А вот простому, бесхитростному детдомовцу было все нипочем. Он терпеть не мог любую несправедливость.

— Хорош! — я подпрыгнул, точно пружина, и мигом перехватил полный половник, пока Клячкин не опустил его себе в тарелку. И скомандовал: — Сядь!

Клячкин не двигался.

— Сядь, говорю! — прошипел я, почти не разжимая губ. — И половник выпусти. А не то пацаны тебе ночью весь пух из подушки скормят! Тогда точно не оголодаешь! Калорий на неделю хватит!