И Ахерон дрогнул. Злость сменилась страхом.

Страхом правды.

— И за тебя он зацепился лишь с одной целью — ты достаточно кровожаден, и достаточно стабилен, чтобы перекинуть «уборку» на тебя. А теперь, когда твою мать могут сделать инвалидом — он «просто предупреждает». Ха-ха-ха! — его смех отражался эхом по всему миру, и в конце он лишь опустил голову, просто улыбаясь, — Ебаное позорище.

Я внимательно смотрел на Ахерона. Я ни на секунду не сомневался в словах Анафемы, потому что… а почему я должен? Какой резон ему врать? Ахерон просто скажет: «Ложь», и всё, я поверю Ахерону. Потому что Анафема — мразь.

Но молчание Ахерона говорит куда больше слов.

Король-Призыватель молчал, смотря в землю. На старческом, добром лице было смятение, будто кусочек его души потерялся в омуте воспоминаний. Будто… жизни лишился, что ли. Хотя это при том, что я и так всё знал. Ахерон же сам мне рассказал про историю тёмного призыва!

Но, видимо, стрёмно ему от другого — от комплекса этих правд. Тёмный призыв вакууме — просто факт, и меня мало касается. Но помощь Анафеме, создание тёмных, и угроза от тёмных уже напрямую моим родителям — это уже комбинация куда серьёзнее.

Я смотрел не отрываясь. Ждал ответа. Хоть какого-то. надо было просто прервать эту тишину, ведь для себя уже всё давно решил.

— Да… — прошептал старик, — Это так. Я просто трус. И «Тёмных» породил тоже я. И убить их всех — тоже могу я. Десять лет, и их не станет. Моя ошибка будет исправлена. Но я… я просто…

Я выдыхаю.

— Ладно, бывает. Я их убью, — пожимаю плечами.

Старик резко поднимает голову. Его рука дрожала. Анафема же, мне кажется, нахмурился.

— Т-ты о чём?.., — прошептал Ахерон.

— Я не против стать палачом «Тёмных». Я их убью за тебя. Ладно.

— Но это моя творение! Моя ошибка! И страдают все из-за меня!

— Ну… ладно, — снова пожимаю плечами, — А исправлю я. Не все должны быть идеальными, старик. А уж тем более пачкать руки в крови. В мире должны оставаться свет и добро, так что… я согласен быть вынужденным злом и темнотой. Меня это совершенно не тяготит. Действительно Зверь, — и я улыбаюсь широко улыбаюсь.

Ахерон застыл. Его рот был приоткрыт, явно зависший в процессе формирования слов, но сейчас он просто не понимал, что ответить.

Да и не надо?

— Блеванул бы, да состояние не позволяет.

— Закройся, — взмахнул я рукой.

Анафема исчезает — Рой правильно понял мой намёк. Мы остаёмся с Ахероном вдвоём.

Повисла тишина.

— Я… я не знаю, что сказать, Михаэль.

— Ничего не надо.

— Он прав. Он никогда не был лжецом. Я… я ошибался. Много раз в жизни. И в части ваших страданий — виноват тоже я.

— Да, знаю.

— И… и что, ты не злишься? — поднял он непонимающие глаза, — Не разочарован, не… не…

— Я всегда говорил, что вторые шансы нужно давать. И теперь говорю, что не нужно быть идеальным. Я сам продукт этой философии… далеко не идеальный, и с далеко не «вторым» шансом. Третьим? Пятым? Да не важно, — отмахиваюсь я, — Накосячил и накосячил. Бывает. Главное старайся больше так не делать.

Ахерон вновь опускает глаза. Он на минуту погружается в раздумья, тогда как я смотрю на то место, где стоял очень древний, злобный любитель высказать правду в лицо.

Но затем ко мне подошёл старик.

— Я сделаю всё, чтобы тебе помочь, Михаэль, — положил он руку мне на плечо, — Клянусь. Я не подведу.

— Буду рад, — улыбаюсь.

И на этом мы закончили. Я остался один — в окружении своих питомцев.

На самом деле, я даже рад, что произошла эта ситуация. Ахерон был описан как один из величайших, как Король-Призыватель, едва ли не бог всех фамильяров! Но на деле же… он обычный человек. Со своими тараканами и проблемами. Просто… человек. Че-ло-век…

— Быть может… я тоже смогу им остаться? — прошептал я, глядя на ладони.

Подземелье главного дворца Российской Империи.

Перепуганная златовласая блондинка, одетая лишь в подобие больничного халата, жалась к холодной стене мелкой, клаустрофобной камеры. Здесь не было никаких источников света, кроме единственного окна с решёткой, и то — размером чуть больше обычного большого смартфона. И свет там был всегда. То есть, ты и солнца-то по факту не видел — только имитацию.

Всё это складывало ощущение, что мира снаружи больше нет, а значит и надежды. Что ты здесь застрял. Навсегда. Тебя даже не убьют — ты просто будешь здесь сидеть, пока не сойдёшь с ума.

И эта бесконечность… да, пугала именно она. Ты хотел любой ценой её предотвратить, только из-за собственной фантазии, из-за всех условий вокруг! Этих шепчущих теней. Этих криков из других камер. Этого грёбанного искусственного солнца в этом грёбанном мелком окне, из-за которого ты даже не понимал, насколько глубоко под землёй!

Князев был на одной ноге с самим Кошмаром, о, и поверьте, они оба знают как ломать людей.

И ничего не ломает человека лучше… чем он сам. Чем перспективы, которые он себе рисует.

— Пап, можно я ей язык отрежу?.., — спросила зашедшая с Князевым девочка с заячьей головой.

— Нет, дорогая, нельзя, — вздыхает он.

— Но она предательница! Она не только Мишу сливала, но и меня! Ты не злишься? Твою доченьку хотели раскрыть!

— Поэтому она и здесь, дорогая.

— Я… я немного её помучаю! А если не разрешишь, то скажу маме, что ты такое поощряешь, и тебе вообще на меня плевать.

— Тебе не поверят, дорогая.

Зайка, уже доставшая нож в предвкушении, на секунду замолчала, не нашла что ответить, и потому сложила руки на груди и нервно затопала босой ножкой, не отрывая обиженного взгляда от черноволосого затылка отца.

Виктор же, привыкший и совладавший с наклонностями любимой дочери, старался это игнорировать, но… какой отец сможет игнорировать любимую доченьку, пусть та и Зайчиха-маньячиха? Потому он тоже был чуть нервный, и пленница это заметила.

Медсестра, имя которой Роза, видела и некроманта, её воскресившего, и убийцу, что пришлась родной дочерью короля мёртвых.

И они оба очень, очень нервные.

Роза дрогнула. Сценка сработала.

— Итак… — вздыхает Виктор, обращаясь к пленнице, — Тебя Роза зовут, да? Итак, Роза. Как видишь, есть человек, желающий твоих мучений, — кивает он на Зайку, — Причина, почему я её останавливаю — несоразмерность греха и наказания.

Бывшая медсестра испуганно переводит взгляд на существо, уже однажды её зарезавшее с особой жестокостью. Девочка всё ещё крепко держала нож и молча сверлила взглядом шпионку, сфотографировавшую больного мальчика.

Да. Зайка доказала, что способна на пытки. На убийство так точно. Роза это понимает. Верит. Боится.

Ровно по сценарию Виктора.

Классика: хороший и злой коп. И маленькая девочка здесь далеко не на хорошей стороне.

— Ты даже не успела отослать фотографию, и потому, наверное, пытать тебя излишне, так? — спросил мужчина, надавливая на ответ.

— Я… д-да. Пожалуйста… не надо.

— Ты не заслуживаешь пыток, да?

— Н-нет… нет…

— Я тоже так считаю! — воодушевлённо кивает дьявол и добродушно улыбается, — Мы можем вытянуть из тебя правду болевыми методами. Но я вижу, что ты — просто не понимала, что творишь и против кого идёшь. И дочурка моя не понимает, что ты — заблудшая овечка, а не волк-людоед. Я против твоих страданий, правда. Я, всё же, тоже человек. Но чтобы так оставалось…

И Князев… протягивает руку.

— Ты мне расскажешь правду без утайки. Кто нанял. Зачем фотографировать. Я составлю список: твоих ответов и моих обещаний. Ты не будешь мучаться. Ты не умрёшь. Ты выйдешь на свободу. Я не позволю тебя тронуть! Но для этого ты всё расскажешь, — он улыбается, — Ну как? Мы… договорились?

Глаза Розы, полные ужаса и надежды, метались с протянутой мужской ладони на искреннее лицо Императора, а затем на его столь же искренне бешеную дочь.