Вот это уже было полезно. Теперь я видел не просто мелкого шныря, а точное место, через которое его можно было поднять.

Я поманил его пальцем.

Шкет быстро задрал голову и тут же пошёл ко мне, стараясь не показать, как его только что приложило. Со стороны это выглядело так, будто старший подозвал мелкого, чтобы опять напрячь по какой-нибудь ерунде. Вика это тоже увидела — скользнула взглядом в нашу сторону и, конечно, решила ровно то же самое: сейчас Шкета опять погонят, как лоха, и он опять побежит.

— Пошли, — сказал я.

— Куда? — насторожился Шкет, но всё равно пошёл рядом.

— Рассчитаемся, я за базар отвечаю.

Тут у малого сразу поменялось лицо. Он слишком привык, что «потом» обычно значит «никогда», а тут ему вдруг предложили нормальный расчёт, да ещё и сейчас.

Он глянул на меня снизу вверх, будто проверял, не шучу ли я. Потом всё-таки не выдержал:

— В смысле… прям щас, Валер?

— А когда ещё? — бросил я и свернул к отдельной одноэтажке, которую в детдоме звали «штабом».

Днём там сидели воспитатели. Там же лежал «Полароид».

Как только он понял, куда мы идём, малого аж всего подтянуло. Для меня это был просто аппарат. Для него — почти чудо.

Шкет сразу дёрнулся.

— Ты чё, туда? Там же закрыто. И если Резиновая Зина узнает…

Я не ответил. Подошёл к двери, быстро огляделся и сунул руку под край коврика у порога. Ключ лежал там, где и должен был лежать у людей, которые всю жизнь верят, будто никто не догадается проверить самое очевидное.

У Шкета глаза полезли на лоб.

— Ты… откуда?..

— Никто не узнает, Шкет, — сказал я и открыл дверь.

Мы зашли внутрь.

Шкет встал рядом почти не дыша. Глаза у него округлились, но руками он даже не тянулся — боялся лишний раз дёрнуться и всё себе испортить.

— Ну что, давай я тебя сфотографирую. Как и обещал, один снимок у тебя есть.

Шкет сглотнул и, не отрывая взгляда от камеры, осторожно спросил:

— А по-любому можно встать?

Я хмыкнул.

— Да хоть на голову становись. Мне-то что. Твоя же фотка будет.

Малой отрывисто закивал, отскочил на шаг и быстро встал в стойку — неуклюже, но очень старательно. Я едва удержался от улыбки.

— Всё? Готов, красавец? — спросил я.

— Ага, — выдохнул он, не шевелясь. — Щёлкай!

Я быстро щёлкнул, и, когда карточка поползла наружу, малой уставился на неё так, будто это не кусок плотной бумаги, а золотая монета, которую он сам достал из воздуха.

— Ого… — выдохнул он совсем тихо. — Реально…

Я дождался, пока на карточке начнёт проступать его лицо. Шкет смотрел так, будто боялся моргнуть и всё потерять. Когда он увидел на карточке самого себя, его будто подсветило изнутри. Так быстро и просто, что даже приятно было смотреть. Вся его важная стойка, весь этот серьёзный вид вдруг стали для него настоящими — и этого на секунду хватило, чтобы мир выглядел не таким дрянным.

Я протянул ему снимок.

— Держи. Заслужил.

Он взял карточку осторожно, как что-то своё и слишком хрупкое, чтобы верить сразу.

— Это… чё, мне? — всё-таки спросил он, хотя и так уже прижал карточку к груди.

— Тебе, — ответил я. — Я ж сказал: я по долгам плачу.

Он прижал карточку к груди. Иногда всё и начинается с такой мелочи. С первого ощущения, что у тебя вообще может быть что-то своё.

Шкет ещё светился своим тихим счастьем, а я уже переводил разговор в дело.

— Это не всё. Теперь ты мне нужен по делу. Настоящему.

Шкет жался к снимку, но косился на меня с жадным интересом. В детдоме за шанс хватаются сразу.

Я глянул на него и как бы между делом спросил:

— Тебе Вика нравится?

Шкет дёрнулся, будто я ткнул пальцем в голое место. В лоб про дело с такими не заходят. Сначала надо было зацепить его за то, ради чего он вообще готов слушать.

— Чё? — буркнул он, сразу насупившись. — Поржать решил? Опять?

— Если бы хотел поржать, я бы не спрашивал. Я бы уже ржал. У тебя морда меняется, когда она мимо проходит, — объяснил я.

— И чё…

— Хотел бы с ней сфоткаться нормально, а не как чушпан у стены? Или так и будешь только глазами провожать?

Он отвёл глаза, помолчал секунду и буркнул:

— Хотел. Только она на меня и не смотрит. Я мелкий. Да и кто на таких смотрит?

Он одёрнулся, будто хотел сам себя оборвать, но всё равно договорил с глухой злостью:

— Да ну меня. Мне и так всё понятно. Сначала девчонки цепляют, потом ржут.

Я не стал его жалеть: сейчас жалость только подтвердила бы, что он для меня и правда мелкий.

— Не в этом дело. Ты сам себя уже списал. Раньше всех остальных. Ещё до того, как жизнь тут толком успела тебя приложить.

Шкет покосился на меня с недоверием — мол, тебе-то легко так говорить. Я ткнул кулаком ему в грудь — жёстче, чем нужно для дружеского разговора.

— Вес мужика вот здесь, понял? Не в роже, не в росте. Здесь. И если ты сам за себя не решишь, за тебя решат другие. А они, как назло, обычно решают хреново.

Шкет молчал. Слушал уже всерьёз, но настороженность не уходила: слишком часто после таких разговоров мелких потом и добивали.

— Ты думаешь, на тебя не смотрят, потому что ты мелкий. А на самом деле тебя просто не замечают. Но тот, кого не замечают, видит всё.

Пацанёнок всё ещё мялся, но уже не закрывался. Значит, можно было заходить в дело.

— Мне такой и нужен, кто башкой себе место выбивает, а не кулаками.

— Э-э-э… а чё надо, Валер?

— Смотришь, кто к кому бегает, кто шепчется, кто чего боится. Если всплывёт что-то важное — сразу ко мне.

Шкет отшатнулся, будто я сунул ему в руки что-то очень неприятное, а потом ещё велел самому с этим разбираться.

— А-а, вот оно что, — процедил он и сразу подался назад. — Сам светиться не хочешь, решил мелкого подставить? Я не стукач. И не шестёрка!

Сказал пацанёнок с таким возмущением, так выпучив глаза, что я понял — искренне говорит.

— Стукач своих продаёт, чтобы шкуру прикрыть. А я тебе говорю смотреть, откуда полезут чужие. Не путай.

Шкет всё ещё хмурился, но уже не отскакивал. Значит, злость в нём пока ещё спорила с недоверием.

— Думаешь, я тебя потому позвал, что ты мелкий и влетать тебе? — спросил я. — Думаешь, я зову тебя вниз, чтобы самому стоять в стороне?

— А чё, не потому? — вскинулся он. — Если спалят, мне морду развалят. Не тебе ж, а мне потом ходить отмудоханным, как лоху. И все будут знать, за что.

— Да, если спалишься, влетит. Но сейчас тебе и так влетает просто так. А здесь — хотя бы за дело.

Я специально обходил стороной тему, что, если пацанёнок присоединится ко мне, то я за него впрягусь, когда расклад начнёт в его пользу сворачиваться.

Шкет молчал. Уже не огрызался, но и не сдался — спорил сам с собой. Он сжал снимок так, что карточка чуть не хрустнула в пальцах.

— Говорю ж — меня за это дружки Рашпиля и отметелят, — огрызнулся он. — А ты рядом не встанешь… они тебя скоро самого… ну это…

Шкет явно не хотел повторять слово «отмудохают» по отношению ко мне, потому начал запинаться.

Вот теперь мы подошли к главному: не к фотке, не к Вике — к тому, готов ли он вообще в это лезть.

— Со мной — дело десятое, Шкет. А вот за что тебя мочить? — спросил я. — За то, что ты перестанешь стоять там, где тебя привыкли видеть? За сам факт, что ты шевельнёшься?

Шкет заморгал.

— Ну… если поймут… что я уже не просто так рядом хожу…

— А как они поймут то, чего не видят? — уточнил я. — Как можно поймать того, на кого и так никто не смотрит? Пока ты сам себя за ноль держишь, тебя и дальше будут пропускать мимо глаз. А тот, кого пропускают мимо глаз, первым и начинает видеть расклад.

Пацан снова замолчал. Уже не спорил — быстро что-то считал в голове. Потом сглотнул, всё ещё прижимая снимок к груди.