Пацан напрягся. Моментально начал считать риск. Это было видно по глазам — не детским уже, а рыночным, быстрым, жадным и осторожным.

— А если…

Он дёрнулся вбок, собираясь уйти, но я уже перекрыл ему отход так, чтобы он понял: самым шустрым в этом проходе себя считать рано.

— Крикнул и исчез. Деньги твои.

Пацанёнок покосился на троих у Шмеля. Уже понял, что дело грязное, но пока ещё не понял, насколько именно. И это было нормально. Такие, как он, умеют быстро понять, где можно сунуться и успеть вынырнуть.

— Вон те трое, — я кивнул на татар, — это мусора. Нормального пацана жмут. Сейчас крикнешь — все дёрнутся, и он уйдёт.

Мелкий продолжал смотреть на татар. Он всё ещё думал.

— Будешь долго считать, — процедил я, — потом пацаны спросят, почему не помог, когда мог? А так крикнул — и нет тебя. Ты такие вещи и без меня умеешь.

— Ладно, — буркнул малой.

— Не «ладно». Сделал и исчез, — надавил я.

— Понял, — малой коротко кивнул.

И сорвался сразу. Юркнул между тележкой и ящиками так быстро, будто и правда всю жизнь только этим и занимался — появляться на секунду и пропадать раньше, чем кто-то запомнит лицо.

Игорь проводил его взглядом.

— А если сольётся? Мутный какой-то…

Я смотрел туда, куда ушёл мелкий, и уже видел, как он растворяется в рынке, как капля воды в луже.

— Не сольётся.

— С чего ты взял?

Я усмехнулся краем рта.

— Он думает, что это менты, а их пацан ненавидит всей душой.

Закончили мы вовремя. Шмель завёлся и толкнул татарина в грудь.

— Ты че так базаришь! — вспыхнул Шмель.

Татарин отскочил на полступни, рожу его перекосило. Руки у обоих опустились ниже, ладони легли на рукояти пистолетов. Ещё миг — и рынок услышал бы первый выстрел. И вот именно тогда с мясного края рванул тонкий голос шныря:

— Облава! Менты на ряду!

Крик был такой, каким и должен быть на базаре — резкий, срывающийся и очень заразный. Через секунду он повторился уже дальше:

— Менты! Облава!

Рынок дёрнулся весь разом. Сигаретник мгновенно сгреб с края блоки в ящик. Мясник рванул на себя брезент, накрывая куски мяса так быстро, будто ждал именно этого сигнала. Две тётки с сумками шарахнулись назад, едва не снеся друг друга плечами. У кого-то на ботинок рухнул ящик с яблоками, и тот сразу заорал матом.

Бегунки, как и положено, рванули первыми, в щели, в проходы, между тележек, туда, где взрослый не пролезет, а они уже исчезли. По дальнему ряду кто-то уже подхватил «менты!» просто потому, что услышал и не собирался проверять, правда это или нет. Один торговец уже нырял под прилавок за сумкой, другой сгребал товар под прилавок. На таком рынке сначала прячут товар, а потом уже думают, была ли вообще облава.

Я в ту же секунду вбил ладонь в край перегруженной тележки и резким пинком довернул кривое колесо. Она пошла боком сразу, как будто только этого и ждала, цепанула край ящиков и с глухим скрежетом завалилась в проход между татарами и Шмелем. И Шмель, и татарин выхватили стволы. Люди рванули кто куда, и всё сломалось окончательно.

Игорь сработал точно. Плечом врезал в ящик с коробками, и одна из них рухнула прямо на голову татарину. Послышался хлопок выстрела, а сам пистолет улетел по асфальту подальше от татарина.

Открылось короткое окно. Я подлетел к Шмелю, схватил его за рукав и бросил сквозь зубы:

— Хочешь жить — пойдём со мной!

Шмель в первый миг рванулся на меня самого, восприняв мой рывок сбоку как добивание. Но тут же почувствовал: я не валю его, а выдёргиваю из прострела. И потому упираться не стал.

Татары всё-таки начали стрелять, но уже не так, как собирались секунду назад. Их сорвало. Пошли рваные хлопки через завал, людей, товар и общий ор. Справа один из них полез вперёд, но наступил на картофель, рассыпавшийся из ящика, и он потерял равновесие. Этого хватило, чтобы ствол пальнул не туда, куда целился браток ещё мгновение назад.

Мы с Шмелем начали отход.

Самый умный из троих всё-таки срисовал слишком многое. Он не поверил в случайность такого шухера и пытался понять, кто именно сломал расклад. Но видел только кусками: чьё-то плечо, кепку, мой рукав, спины, завалившуюся тележку да матерящуюся рожу какого-то мужика.

Этого было мало. Подозрение у него осталось, но полной картины не было. Главное он, впрочем, понял: им помешали. Но кто, как и откуда — собрать уже не успевал.

— Да убери ты телегу, твою мать!

С другого края неслось:

— Менты! Товар прячь!

Рынок теперь полыхал собственным пожаром. Я только чиркнул спичкой — дальше он сам нашёл, что жрать. Каждый новый крик и толчок ломали расклад татарам. Черт возьми, а ведь они понятия не имели, что я только что спас их шкуры…

Мы сразу ушли вбок, через узкий проход между рядами, мимо подсобок, каких-то серых дверей с облезлой краской и штабелей пустых ящиков. Общий шум рынка ещё прикрывал отход. Но ушли мы всё-таки незамеченными.

Шмель шёл с нами, но, понятное дело, он не доверился. Просто в той каше это был единственный рабочий выход. Он держал руку недалеко от пояса и всё время контролировал и меня, и Игоря, и всё вокруг. Мы для него пока были такими же мутными, как и те, кто только что пытался его дожать. Он шагал быстро, но поворачивал голову на каждый звук и не подпускал нас слишком близко. Пытался понять, кто мы такие и когда нас лучше валить — сейчас или через минуту.

Игорь тоже это чувствовал. Он коротко глянул на меня, будто хотел спросить, долго ли ещё водить этого волка за собой. Я ничего не сказал. Не время.

Мы вышли за павильоны, где шум рынка доходил глухо, как через стену, и остановились у кирпичной стены. Шмель сразу развернулся к нам.

— Вы кто такие? — процедил браток. — Кто вас прислал? Какого хера вы вообще влезли? И откуда вы меня пасли на рынке?

Игорь уже открыл рот, но я слегка двинул кистью вниз, и он замолчал. Шмель смотрел не мигая, холодно, зло и очень собранно.

Я стоял спокойно, но не спешил отвечать. В таких разговорах торопиться с объяснениями — последнее дело.

— Те, кто выдернул тебя из прострела, — наконец ответил я.

— Не зарывайся, шкет.

— А ты не дури.

Игорь сбоку нервничал. Шмель был возбуждён, рука лежала на пистолете… и пацан хорошо понимал, чем всё может закончиться.

Шмель шагнул ближе ко мне, багровый от злости.

— Ты мне сейчас не борзей, сопляк, — прохрипел он.

Желваки на его скулах ходили ходуном.

— Ещё раз. Кто. Вас. Прислал?

— Никто.

— А влезли зачем?

— Потому что тебя замочить хотели.

— Это я и без тебя видел.

— Поздно увидел, — отрезал я.

После этих слов Игорь едва заметно напрягся, будто ждал, что сейчас рванёт. И не зря. Шмель резко выдёрнул ствол и наставил его на меня.

— А вот теперь слушай сюда, — сказал он. — Ещё раз ответишь криво — разговор закончится. Понял расклад?

— А ты сам его понял? — сказал я. — Я ведь тоже могу шмальнуть.

Он не успел даже дёрнуться. Холодное дуло уже упёрлось ему в живот.

В рыночной свалке, когда одного из татар развернуло на завале, я успел выдернуть у него ствол. Чисто и так, чтобы никто не заметил.

Шмель уставился на дуло. И вот тогда в его взгляде впервые мелькнул перерасчёт.

Потому что одно дело — двое мутных шкетов, которые зачем-то выдернули тебя с рынка. И совсем другое — шкет, который не сыплется под стволом и в ответ поднимает ещё один.

— А теперь давай без дешёвого цирка. Хочешь понять, кто мы такие, я объясню. Но стволами друг друга пугать уже поздно. Я не за тебя влез, Шмель, а за своих пацанов, — сухо пояснил я.

Шмель держал ствол. Но и я не спешил убирать руку. Он это видел. Видел и потому неохотно дал короткий люфт.

— Ладно, малой, — бросил он. — Говори.

— Бдительный приходил за пацанами к нам в детдом, — объяснил я.

Шмель вскинул бровь, явно не ожидая услышать это имя от меня.