Мент всё ещё подбирал слова, чтобы как-то объяснить смену курса. Прежний вариант у него на глазах развалился. Вслух такие этого не признают.

Потом он потянулся к телефону, сдёрнул трубку и коротко рявкнул:

— Сюда подойди.

Через секунду дверь снова приоткрылась, в щель сунулась знакомая небритая морда сержанта.

— Звали, тарищ майор?

Майор даже не повернул головы.

— Ахметова сюда. Живо!

Заведующая занервничала, подалась вперёд, и тут у неё впервые по-настоящему вытянулось лицо. До неё дошло, что привычно замять не выйдет.

— Товарищ майор… может, не надо это раздувать?

Мент оборвал её сразу:

— Поздно. Надо было раньше думать, кого во двор пускать.

Заведующая тут же осеклась.

Потом майор повернулся ко мне, глянул холодно и сказал:

— Не радуйся, пацан. Твой вопрос ещё не закрыт.

Я и не радовался. Он просто сохранял лицо и оставлял себе рычаг. Мне этого хватало. Сдвиг уже случился.

Честным мент не стал. Просто прикрывать Бдительного ему стало невыгодно.

Сержант уже повёл меня к выходу, когда за закрытой дверью кабинета глухо бахнуло — так, будто майор врезал кулаком по столу или швырнул в стену что-то тяжёлое. Я даже не обернулся. Сержант вздрогнул, но вид сделал, будто ничего не слышал. Я тоже не стал оборачиваться.

Когда меня повели мимо дежурки, у стены уже маячил Бдительный. Раньше он держался так, будто здесь давно всё куплено. Теперь лицо у него было уже не таким уверенным. Я спокойно посмотрел ему в глаза и едва заметно качнул головой — не срослось. На скулах у него заходили желваки.

— Слышь, где связь? — обратился он к дежурному.

Но никто ему не ответил, один из ментов шагнул ему наперерез:

— К майору. Живо.

— Ты попутал? — огрызнулся Ахметов и рванул плечом, но его тут же осадили.

Он зло посмотрел на меня, а я в ответ только улыбнулся.

Через минуту сержант уже открывал клетку. Ключ провернулся в замке, решётка дёрнулась, он отступил и буркнул сквозь зубы:

— На выход.

Голос у него был кислый, как вчерашний рассол. В глаза он мне больше не смотрел — то ли не хотел, то ли уже не мог с той же наглой мордой.

Игорь отлепился от лавки, подошёл ко мне и коротко хлопнул по плечу. Всё это время он ждал худшего, и только сейчас его чуть отпустило.

Лёха подскочил следом — как всегда, на своей подаче, с понтом, за которым ещё дрожал не до конца спрятанный испуг.

— Ну чё, командир, отмазал нас, да?

Я срезал это сразу, пока он сам не поверил в красивую сказку.

— Не отмазал. Вытащил. Разницу до тебя ещё донесут.

Лёха дёрнул углом рта и заткнулся. Сбоку тут же подал голос Клёпа — по-шакальи, с кислой злобой:

— Рано лыбитесь. Это ещё только разминка. Вас в детдоме и доедят.

Я даже в его сторону не глянул.

Мы двинулись к выходу, и уже у самых дверей нас перехватила Вероника. Встала так, что обойти её было невозможно.

— У милиции к вам на сейчас вопросов нет, — сказала она. — У меня есть. Разговор не закончен. Завтра я приеду в детдом. Поговорю с каждым отдельно. И с директором тоже.

Лёха тут же попробовал спрятать напряжение за привычным дурашливым уколом:

— Чего, прям строем? И беседу нам проводить будете?

Я повернулся к нему сразу, чтобы даже намёка на балаган не осталось.

— Лёха, не на рынке. Сказали поговорить — поговорим.

Лёха отвёл взгляд и заткнулся. Вероника чуть кивнула.

Пока мы стояли у выхода, заведующая отошла к дежурному телефону. Даже издалека было видно, как быстро и сбивчиво она говорит, вжимая трубку в ухо. Вернулась она уже другой. Платок всё ещё был в руках, но прежнее «Валерочка» исчезло вместе с жалобным шёпотом. Теперь в ней кипела одна злость: проблему вернули обратно в систему, да ещё и в худшем виде.

Она подошла прямо ко мне:

— Директор в ярости, Дёмин. Немедленно к нему в кабинет!

Заведующая больше не причитала. Шла быстро, не оглядываясь. Теперь она видела во мне занозу.

До детдома от отделения было рукой подать — минут пять ходу. Удобное соседство, ничего не скажешь. Только менты на вызов всё равно отзывались так долго, будто ехали через полгорода.

Лёха и Игорь держались рядом до самых ворот. Лёха ещё пытался храбриться, но уже без прежнего напора, а Игорь молчал и только раз хлопнул меня по плечу.

— Удачи, брат, — тихо сказал он.

— Ты там это… не прогнись, — буркнул Лёха, будто по-другому поддерживать не умел.

— Быстро в корпус. Чтобы я вас сегодня больше не видела, — отрезала заведующая.

Клёпа рванул вперёд первым, едва мы пересекли двор. Он прямо-таки припустил к крыльцу, будто всю дорогу только этого и ждал: добежать раньше нас и залить в уши свою версию. На таких, как он, даже злиться лень.

У дверей директорского кабинета заведующая всё-таки замедлилась, будто и сама не горела желанием заходить первой. Потом молча толкнула створку и посторонилась.

Я шагнул внутрь. Здесь уже пахло не табаком, как у майора, а пылью, валерьянкой и старой мебелью.

Директор уже ждал. Стоял у стола, не садясь, и смотрел на меня так, будто за эти полчаса я притащил в детдом чуму.

Он ничего не сказал сразу. Только медленно снял очки, положил их на стол и кивнул на дверь за моей спиной:

— Закрой.

На стенах кабинета Евгения Ильича ещё висели старые грамоты в потемневших рамках. Раньше ими, наверное, гордились. Теперь они просто прикрывали жёлтые пятна на обоях.

От директора тянуло перегаром. Чеснок только сильнее это выдавал. Пил Ильич давно. Не от веселья — скорее от бессилия. Слишком долго смотрел, как у него из рук по кускам уходит всё, чем он когда-то управлял.

Он долго смотрел на меня, будто уже прикидывал, куда меня теперь девать.

— Ты хоть понимаешь, что натворил, а, Дёмин? — спросил он глухо.

Директор потянулся к ящику, достал блистер, ногтем выдавил таблетку и бросил в рот. Запивать не стал — просто разжевал. К горечи он, видно, привык давно.

Я молчал. Он ждал, что я сорвусь. Ему нужен был мой подростковый бунт — удобный повод быстро поставить меня на место.

— Дело ведь не в драке, Валера, — сказал Ильич. — Драка — это у нас уже следствие…

Он вдруг лупанул по столу кулаком так, что аж бумаги пожелтели.

— Ты за один день сорвал весь привычный порядок! Сопляк! Милиция, инспектор, бандиты у ворот. И это только начало…

Директор уже видел следующий ход: сегодня шум, завтра расправа, послезавтра комиссия. А крайним в таких цепочках всегда назначают того, кто стоял выше всех.

Потому Ильич и кипел.

Он секунду молчал, тяжело дыша и поправляя узел галстука.

— После такого оставлять тебя здесь нельзя, — выпустив пар, Ильич продолжил спокойнее. — Я подам бумагу на перевод и уберу тебя отсюда, пока ты не потянул за собой остальных. Думаешь, я тебя наказываю? Нет. Я просто убираю тебя раньше, чем твоя дурь прилипнет к остальным. Всё, с глаз долой, видеть тебя сил моих нет… Может, как подрастёшь, так спасибо скажешь, что я тебя, дурака, уберёг.

Для себя директор уже всё решил. Спорить по-детски с ним было бессмысленно. Ни «никуда не пойду», ни «я прав» здесь бы не сработало.

Но уходить я не собирался — перевод действительно мог меня спасти. Вот только с тонущего корабля первыми бегут крысы.

— Только это не перевод, Евгений Ильич, — я медленно покачал головой. — Это бумага, после которой крайним сделают вас. И быстро.

Директор нахмурился — дожёвывал таблетку и смотрел на меня в упор. Явно не ожидал, что я начну хоть как-то возражать.

— Переведёте меня сейчас — все поймут одно: вы испугались.

Ильич даже кашлянул.

— Мне плевать, что там поймут, не поймут…

— А зря. Один раз дадите слабину — и все это запомнят.

Директор аж скривился — то ли от моих слов, то ли от таблетки, которую наконец дожевал.