Только после этого я коротко глянул на Игоря. По его лицу уже было видно: он услышал достаточно. И слово «стволы» мимо него не прошло. А теперь ещё и раненый Шмель лежал у нас на заднем сиденье, и назад дороги уже не было.

Игорь тут же развернулся назад, проверяя через мутное стекло двор, ворота и тёмный просвет, из которого мы только что вылезли.

— Давай тихо, — бросил он. — Только без рывков.

— Без тебя знаю, — сказал я и вывел машину со складского пятака.

Первые метры дались паршиво. Педаль сцепления шла туго, с неприятным усилием, и в одном месте я всё-таки отпустил ногу резче, чем надо. Машина дёрнулась. Сзади Шмель ударился плечом о дверь и коротко, зло зашипел, будто ему ножом добавили.

— Аккуратнее, мать твою, — процедил Игорь.

— Смотри по сторонам, а не учи, — бросил я.

Машина снова пошла ровно. Щебень под колёсами быстро закончился, под днищем глухо отозвался разбитый асфальт, и мы выкатились к выезду из складов.

Вот тут Игорь сразу напрягся. Я это даже боком увидел: пацан остолбенел, ладонь легла на торпедо.

Впереди мигали синие отблески. У ларьков стоял УАЗик, рядом маячили двое ментов и тормозили машины выборочно.

— Только не в лоб едь, — зашипел Игорь. — Там мусора.

Я и сам уже видел. Если сунуться прямо, нас могли и не остановить. А могли махнуть жезлом — и вся наша ночь кончалась в три секунды. Кровь на сиденье. Взрослый раненый волчара сзади. Мы вдвоём рядом. Дальше можно было уже не придумывать…

Слева шёл узкий проезд между гаражами и бетонным забором. Я крутанул руль — машина качнулась, подвеска недовольно заскрипела, правое колесо бухнуло в яму так, что нас всех тряхнуло, и сзади Шмель снова глухо матюкнулся.

— Нас заметили? — спросил Игорь, не оборачиваясь.

— Пока нет.

Он обернулся и прищурился, стараясь выжать из мутного окна хоть что-то полезное. Несколько секунд молчал, и эти секунды тянулись неприятно долго. Машина шла по тёмному проезду, цепляя фарами гаражные двери и стену забора. Где-то в стороне истошно лаяла собака.

Потом Игорь коротко бросил:

— Сзади фары. Одна машина свернула после нас.

— Уверен? — спросил я, глянув в зеркало.

— Нет, — огрызнулся Игорь. — Но нравится мне это ещё меньше, чем Шмель на заднем сиденье.

Я не ответил. Проезд вывел нас к дворам с мокрым асфальтом, с детскими качелями и с редкими окнами, где ещё горел свет.

Игорь резко повернулся ко мне, даже забыл на миг про стекло и про фары сзади.

— Ты хочешь с ним кататься, пока из этого братка сзади вся кровь вытечет?

— Я хочу не привести к нам никого. Разница есть.

Игорь зло выдохнул, но спорить дальше не стал. Потому что разница и правда была. Если бы мы сейчас на нервах рванули прямо к детдому, а за нами шёл хвост, то привезли бы под нашу крышу не только Шмеля, но и всех, кому он был нужен. А сзади на сиденье лежал не мешок картошки. С ним в комплекте уже ехали стволы, Волки, татары и всё остальное дерьмо.

Шмель на заднем сиденье сдавленно зашипел, потом снова затих, только дышал тяжело, с коротким присвистом.

Я нырнул в ещё один поворот, потом в другой. Дворы менялись один за другим: песочницы, ржавые ракеты, бельевые верёвки, лужи, чёрные стволы тополей. На одном балконе висел ковёр, на другом тускло горела лампочка, у подъезда стояла лавка, мокрая после вечерней сырости. Всё было обычное, дворовое, сонное — и от этого только злее чувствовалось, что мы тащим через эту нормальную ночь совсем не нормальную тему.

На одном коротком участке я даже погасил фары и пустил машину накатом под тенью тополей. Колёса тихо прошуршали по мокрому асфальту.

Игорь вглядывался назад, почти прилипнув к стеклу.

— Не вижу… Походу, отстал. Или это вообще не он был…

Я снова включил фары и вывел машину на боковую улицу. Там было пусто. Только у круглосуточного ларька маячили двое мужиков в олимпийках, один смолил, второй держал в руке стеклянную бутылку с пенным, и оба даже не повернули головы в нашу сторону. Малолетки за рулем в девяностый — событие не из разряда вон.

Вдалеке мигнул трамвайный свет, потом исчез за домами. Ментов больше не было видно.

— Теперь к детдому? — с облегчением спросил Игорь.

— Теперь — да, — сказал я. — Мы точно оторвались.

Я сильнее сжал руль. До детдома ещё надо было доехать. А потом ещё спрятать у себя взрослого раненого братка так, чтобы не поднять на ноги весь корпус и не подарить Зинаиде инфаркт до утра.

К детдому мы подкатили с выключенными фарами. Я заранее сбросил скорость, дал машине докатиться на холостом ходу и затормозил только у самого поворота к хоздвору.

Мотор хоть и тарахтел, но я слышал шорох веток и видел тёмные окна корпуса, в которые я несколько секунд просто смотрел, не двигаясь. Если нас сейчас кто-то увидит, это будет уже не детдомовская драка, а взрослый раненый бандит на территории детдома.

Я вышел из машины и подошёл к воротам детдома.

— Чи-чи.

Ждать пришлось недолго. Из темноты у угла корпуса через минуту появилась маленькая фигура. Шкет итак крутился на стрёме — после ночей с Рашпилем никто из своих уже не спал по-настоящему спокойно. Спали, как в армии после тревоги: вроде лёг, а ухо всё равно из-под одеяла торчит.

Шкет подбежал быстро, с перекошенной со сна мордой, но уже собранный. Только увидел у нас машину, а в ней взрослого мужика, да ещё в крови, и глаза у него сразу стали круглые, как у совы.

— Тихо, — опередил я. — Не кудахтай. Дежурную уводи. Скажешь, что у тумбы ключи пропали, младшие видели их в другом крыле. Пусть ищет. Потом буди Очкарика и гони его на склад. А сам бегом в медпункт, там открыто окно. Бинты, спирт, вату, ножницы. Что найдёшь — всё тащи.

Шкет ещё секунду пялился на Шмеля, будто надеялся, что это не взрослый бандит, а просто пьяный слесарь, которого мы зачем-то притащили во двор.

— А это к-кто? — выдохнул он.

— Твоя новая причина молчать, — бросил я. — Пошёл.

Второй раз повторять ему уже не требовалось. Шкет сорвался к корпусу, только пятки мелькнули в темноте, и двор опять стал тихим.

Мы с Игорем остались у машины вдвоём. Шмель уже сползал на бок, и мне пришлось придержать его за плечо, чтобы не съехал на дверь. Минуты тянулись долго. В глубине корпуса разок стукнула дверь, и двор снова затих.

Потом в темноте мелькнул Очкарик. В очках набекрень, лохматый, злой спросонья, но собранный. Подбежал, увидел кровь, вздрогнул, но лишних вопросов не задал.

— На склад, — тихо сказал я. — В старый штаб. Быстро расчисти угол, матрас кинь, дверь придержи.

Ещё недавно там держал свой угол Рашпиль, а теперь старый штаб работал уже на нас.

Очкарик только кивнул. Даже очки поправлять не стал, сразу рванул к перекошенной двери, скользнул в темноту и исчез внутри.

Если Шкет всё сделает правильно, дежурная сейчас будет шариться по другому крылу, шипеть на мелких из-за пропавших ключей и искать виноватого там, где его нет. Значит, окно у нас ещё было.

Я открыл ворота и докатил машину в тень за сгоревший склад. После пожара там так всё и осталось вперемешку: обугленные доски, ржавая бочка да чёрные балки. Я поставил машину вдоль задней стены так, чтобы, если что, не возиться потом с разворотом.

С хоздвора её отсюда почти не было видно: чёрный кузов терялся на фоне сгоревших балок.

Я вышел из машины.

— Давай, — сказал я Игорю. — Подхватили.

Шмеля мы вытаскивали вдвоём. Красиво не вышло. Он уже плыл, только делал вид, что идёт сам. Я закинул его руку себе на плечо, Игорь подхватил с другой стороны, и так, полуволоком, мы потащили его к складу. Вес у него был взрослый, настоящий, и плечо у меня просело сразу, будто на него повесили мешок с мокрым песком. Ботинки у Шмеля скребли по земле, он зацепился носком за доску и едва не упал, но я успел удержать.

Шмель несколько раз упорно пытался переставлять ноги сам, но сил у него хватало только на видимость.

— Давай, давай, — только шипел Игорь сквозь зубы, когда Шмель в очередной раз повис на нас мёртвым грузом.