Я вскинулся сразу, будто и не спал вовсе. Голова ещё была тяжёлая, но тело откликнулось раньше мысли. Шкет показывал куда-то во двор через узкую щель.

Я поднялся, подошёл к нему и сам прижался к тёмной доске, вглядываясь наружу.

Из темноты двора шли двое. Один по походке был Игорь — его я бы и в полной темноте узнал. Вторым был взрослый мужик с медицинской сумкой — доктор Рабинович. Шли быстро, не оглядываясь.

— Открывай, — сказал я.

Шкет скользнул к двери. Дверь приоткрылась, и они шмыгнули внутрь быстро. Рабинович зашёл первым, остановился, привыкая глазами к полутьме. Потом увидел Шмеля у стены — белого, в бинтах, с мокрой от пота рожей — и сразу всё понял.

Он был не старый, но уже из тех мужиков, которые давно перестали удивляться по-настоящему хоть чему-либо. Щетина, рубашка, в руке потёртая медицинская сумка.

— Вы совсем охренели? — зашипел он. — Это кто у вас тут лежит?

— Человек, — сказал я.

Рабинович перевёл взгляд на меня. Посмотрел зло, устало, без желания играть в доброго доктора. И правильно. В такие сараи по ночам не по доброте ходят.

— Я как потом буду объяснять, что это «человек», — сказал он. — Если татары узнают, что я волчью дырку штопал, мне самому потом швы накладывать будет некому.

Сказал — и реально начал разворачиваться к двери. Просто решил: нет, в это дерьмо он дальше не лезет. Я не стал уговаривать его долго. Время на длинные речи у нас уже вышло вместе с кровью Шмеля.

— Ты уже здесь, — отрезал я, перекрывая дверь.

— И что?

— Тебя никто не увидит и закладывать не станет.

Рабинович усмехнулся.

— А если уже видели?

— Тогда уже поздно строить из себя осторожного.

Рабинович всё-таки повернулся ко мне лицом. Глаза у него были злые, не испуганные. И по тому, как он задержал взгляд сначала на мне, потом на Шмеле, было видно, что хирург прикидывает риски.

— Я в это не полезу, — отрезал он.

— Не поможешь — он сдохнет у нас тут, — ответил я. — Поможешь — заберёшь бабки и забудешь дорогу.

Рабинович всё ещё ломался. Потому что одно дело — штопать татарина, и совсем другое — волка в сгоревшем складе при детдоме. Доктор-то он был «штатный» у татар.

— Ты не Волкам поможешь, — я медленно покачал головой. — Ты не дашь человеку сдохнуть в сарае у пацанов.

Хирург посмотрел на меня чуть дольше. Как ни крути, а картина была именно такая: Шмель мог здесь отъехать, если Рабинович сейчас развернётся и уйдёт.

Я обратил внимание, как хирург скользнул глазами по ящику за моей спиной. Там лежал пистолет, который я забрал у одного из братков. Рабинович его заметил. Я увидел это сразу — по тому, как у него на миг изменился взгляд. Врач понял главное: пришёл он не в ту точку, где можно просто хлопнуть дверью и уйти. Ночь уже вписала его сюда, нравится ему это или нет.

Рабинович выдохнул через нос и буркнул:

— Ладно. Свет сюда. Воду несите. И если кто-то начнёт мне мешать — выставлю нахрен всех.

С этого момента он выключил всё лишнее и включился уже как профессионал. Сумку бросил на ящик, щёлкнул замком, быстро вытащил инструменты. Ловко разрезал то, что мы намотали сверху, сдвинул бинт, глянул на рану и сразу помрачнел.

— Это кто так мотал? — бросил он на ходу.

— Я, — ответил я.

Он коротко зыркнул на меня.

— Для пацана — не худший вариант, если бы не это, товарищ бы уже умер. Держи свет ровно.

Я включил фонарик.

Дальше хирург начал операцию. Щупал, смотрел, чем мы заливали рану, как тампонировали. По тому, как он двигался и в целом держался, было видно, что он не первый раз видит такие дыры и слишком хорошо знает, чем они кончаются, если вовремя не провести операцию.

Никакой красивой медицины здесь не было. Он нашёл какую-то деревяшку, тщательно вытер спиртом, потом сунул её в рот Шмелю.

— Держите его, я дам обезболивающее, но не уверен, что этого хватит.

Я передал фонарик Шкету, а мы с Очкариком аккуратно встали по бокам от Шмеля и взяли его за руки.

Операция началась.

Во время работы Рабинович матерился на всех подряд. На Шмеля — что дурак и неровно держит фонарь. На нас — что устроили подпольный морг. На бинты — что говно. На ночь — что опять он влип в гадкую историю.

Шмель пару раз приходил в себя, пытался дёрнуться, но мы сразу прижимали его обратно.

— Лежи, герой, — зло бросил Рабинович. — Ещё раз дёрнешься — сам себя и закопаешь.

Я держал Шмеля, подавал, что надо, и не лез. Склад в эти минуты стал операционной: гарь, кровь, фонарь, матрас на полу и взрослый мужик, который штопает другого взрослого мужика среди пацанов малолеток, будто это обычная ночная смена.

Я знал Рабиновича слишком хорошо, сам бывал на его операционном столе. Потому теперь был спокоен за Шмеля. Руки у этого хирурга были золотые.

Минут через двадцать напряжённого ожидания в железный тазик наконец упала пуля. Ещё через некоторое время хирург обработал рану, заканчивая операцию.

Не знаю, показалось мне или нет, но лицо братка как будто бы стало светлее.

Рабинович отстранился, вытер руки, ещё раз глянул на Шмеля.

— Ещё бы пару часов так полежал — мог бы и не дотянуть, — сказал он.

После работы Рабинович оставил всё, что надо. Показал, как менять повязку, куда не давить, что делать, если рана снова поползёт, как укладывать Шмеля, чтобы не заваливался на больной бок, чего не давать и на что смотреть, если его начнёт вести в жар.

Говорил коротко: это запомни, здесь не трогай, тут не тяни. Денег он, конечно, тоже хотел — и правильно. Бесплатно в такие сараи по ночам не ходят. По-хорошему, тут надо за вредность приплачивать.

Я отсчитал ему сколько надо. Деньги, которые я копил. Был за мной в прошлой жизни такой грешок — распоряжаться по карманам за забором на рынке да в общественном транспорте… Копил я на «Яву», которую так и не купил.

Рабинович пересчитывать не стал, просто сунул в карман так, будто уже хотел забыть и склад, и нас, и эту ночь целиком. Но уже у двери всё-таки обернулся.

— И не таскать его никуда. Вообще. До вечера хотя бы — иначе он у вас на полдороге ляжет.

Говорил он из печального опыта, как о вещи, которую уже видел сто раз и не собирается никого утешать.

Шмель к этому моменту снова ушёл в полусон. Может, слышал что-то, может, нет. Лежал с новым бинтом под ребром. Из ямы братка вытащили, но на край ещё не посадили. Зато теперь уже было видно: без врача он мог до утра и не дожить. А значит, Игоря я ночью за ним посылал не зря. Вопрос был не в этом.

Вопрос был в самом Игоре.

Только дело, похоже, было уже не в одном Игоре. Слишком быстро нас начали щупать снизу. Будто кто-то снаружи не просто искал вход, а уже понимал, куда давить.

Я смотрел на него, пока врач собирал сумку, Шкет приоткрывал дверь, а Очкарик выносил таз с водой и ногой отпихивал от матраса грязную тряпку.

Врач пришёл — да. Но этим Игорь доверие себе не вернул. Слишком долго отсутствовал. Я только сейчас понял, что вернулся он через два с половиной часа. И теперь слишком быстро отводил глаза, когда встречался со мной взглядом. Слишком явно жил всё это время не только дорогой до Заречной и обратно. Он привёл врача, но голова у него всё ещё была где-то там, на другой линии, где Лёха, Пыж и вся эта взрослая мутка уже жрала его изнутри.

Игорь чувствовал, что я понимаю. Потому и молчал. Он не оправдывался, как и не начинал первый разговор. Просто стоял у стены, будто ждал, когда я сам начну спрашивать.

Рабинович ушёл быстро, не прощаясь. Только на выходе ещё раз буркнул:

— Повязку трогать чистыми руками. И если будет жар — за мной сразу.

Я сел на ящик и на секунду прикрыл глаза. Просто чтобы мысли встали в ряд. Шмель пока жив. Это плюс. Нитка на Волков не оборвалась. Это тоже плюс. Но легче не стало.

Спать я уже не ложился. К утру послал Шкета за Фантиком. Фантик вошёл осторожно, боком. За ночь его чуть отпустило, но по крайней мере его перестало трясти.