— Уберёте меня — и из-за забора придут за следующими. Только те уже не вывернутся. И вы это знаете.

Ильич тяжело выдохнул через нос, прикрыл глаза и начал массировать виски. Я понимал, что он собирается на новый взрыв, но продолжал.

— Сейчас у нас есть окно, — сказал я. — Бдительный ещё горячий, дело свежее. Сразу сюда его дружки не полезут — слишком палевно получится. Переждут, посмотрят, кто дрогнет, и вернутся, когда все решат, что пронесло.

Ильич чуть прищурился.

— И что ты мне предлагаешь, юнец? Сделать вид, что ничего не было? — он скривил губы и всё-таки выдавил: — Спрашивать-то будут с меня!

Директор стиснул кулак, посмотрел на него, но лупить по столу всё же не стал. На скулах у него заходили желваки. Границу он ещё держал, но уже двумя пальцами.

— Я предлагаю вам не делать глупость первым, — заключил я.

Ильич резко подался через стол, зеленея от злости и шипя:

— Ты меня учить пришёл, сопляк? Ты во дворе устроил цирк, милицию сюда притащил, а теперь ещё будешь объяснять, как мне детдом держать?

Он смотрел всё так же зло, но уже с облегчением, будто наконец нашёл, куда бить.

— Или ты решил, что если одного блатного бутылкой приложил, то уже начальником стал? Наблатыкался?

Ильич откинулся на спинку стула, сцепил пальцы и посмотрел на меня поверх очков, съехавших на переносицу.

— Говори, — буркнул он.

Этого я и добивался.

— Не переводите меня сейчас. Дайте короткий срок — я вычищу внутренний бардак.

— И что это даст? — спросил он. — Зачем тебе порядок? Ты же сам рвался в криминал.

Ильич резко ткнул в меня пальцем.

— Хватит мне тут петь. Ты не детдом спасти хочешь. Ты место наверху себе выбиваешь.

Он снова подался вперёд.

— Не ври мне, Валера. Я таких «спасателей» видел. Сегодня — за порядок, а завтра уже сам решаешь, кого в круг пускать. Ты себе власть выбиваешь!

Об особенностях Ильича и его шаткой психики я знал ещё по прошлой жизни, но теперь понимал, как этим пользоваться.

— Если бы мне нужна была только власть, я бы у вас разрешения не спрашивал.

Я посмотрел ему в глаза.

— Я бы уже собирал двор под себя. А насчёт «красивой жизни» — я слишком хорошо знаю, чем она вблизи воняет.

Я дал паузе повисеть.

— Вы не меня спасаете, Ильич, а себе отход ищете. Но повторю: отход всегда читают как слабость.

Я скользнул взглядом по стене — по грамотам, пыльным книгам и всему этому кабинету, который когда-то выглядел иначе.

— Этот детдом ведь не всегда был таким. Говорят, вы его однажды уже вытащили. Так теперь — сами сольёте?

Ильич перестал жевать губу и просто смотрел на меня.

— Валера, ты просто не понимаешь. Переводом я тебе шкуру спасаю.

— Я это понимаю, — ответил я. — Но если сейчас каждый опять кинется спасать только свою шкуру, мы и это место проспим. Как уже проспали всё остальное.

Ильич снял очки, положил их на стол и устало потёр глаза. Спрашивать «как быть» он не стал, но ждал продолжения. Никакого собственного решения у директора не было, но Ильич прекрасно понимал, что детдом летит в пропасть.

— Решение есть, Ильич, но для него нам сейчас не перевод нужен. Нам нужно время, — продолжил я. — И чтобы сюда сверху посмотрели, но позже. Не сейчас.

Ильич резко поднял на меня глаза, готовясь к новой эмоциональной эскалации.

— Т-ты совсем охренел? Сам хочешь проверку себе на голову?

— Сейчас — нет, — сказал я. — Сейчас они увидят бардак и просто сожрут нас вместе с ним. И вас — первым, Ильич.

Директор молчал, но слушал, и вспыхнувший было порыв заглох. Я же объяснил подробнее:

— Сначала заткнём дыру. Потом покажем, где она была. И если к тому времени здесь будет порядок, спрашивать начнут уже не с нас.

Ильич нахмурился ещё сильнее.

— То есть ты хочешь сначала заткнуть дыру, а потом показать, где она была?

— Нет, — возразил я. — Надо показать, из-за чего дыра возникает.

Ильич медленно выдохнул и снова надел очки. Я заметил в его глазах лёгкий интерес, который директор всячески прятал.

— Но для этого сначала надо как-то порядок навести… — проговорил он.

— Я наведу, — сказал я. — Чуда не обещаю. Но другого шанса у нас нет. Вы сами сказали: спрашивать будут, как только всё уляжется. Значит, время у нас пока есть.

Ильич вскинул бровь. Вот это он уже понимал. Смотрел то на меня, то на стол, принявшись разглаживать ладонями бумаги на столе. Не верил, нет, и не симпатизировал — он просто считал, какое из двух зол сожрёт его медленнее.

— Если я тебя оставлю, Дёмин, ты можешь развалить мне весь детдом. Если уберу, то завтра все решат, что я уже ничего не держу. Ты меня в плохой выбор загнал…

— Как есть, — ответил я.

— Ладно, Дёмин, ладно… но, — директор поднял указательный палец, — если что-то пойдёт не так, вылетишь отсюда раньше, чем успеешь рот открыть. Я не собираюсь тонуть вместе с твоими идеями, революционер. Время ты себе выбил. Что ещё?

— Не вмешиваться, — сказал я.

Вышел я уже не как пацан, которого только что отчитали, а как тот, кто выбил себе кусок территории.

Из приоткрытого окна хрипел убитый кассетник, у турника висела чья-то рваная олимпийка, на крыльце щёлкали семечки, а у сарая трое умников уже трясли малого на его нычку.

Один держал его за ворот, второй уже выворачивал карманы, а третий скалился и тряс у него перед носом двумя вкладышами от «Турбо». На бетоне валялась надкусанная ириска. В детдоме из такой мелочи и собиралась власть.

Вот поэтому мимо такого и нельзя было пройти. Не из жалости. Из расчёта. Кто защитил мелкого на глазах у двора, тот уже не просто вмешался — тот заявил порядок.

Всех в этой сцене я помнил отлично, хотя видел их снова впервые за долгие годы.

— Да не быкуй, Серый, — с ленивой ухмылкой тянул Лёва, заводила этой троицы. — На общак скинулся и свободен. Чего зажал-то, на ларёк копил? А пацанов взгреть?

— Это моё… последнее…

Малой, которого звали Серёга Фантик за вечную охоту на вкладыши, не договорил — получил тычок под рёбра и скрючился.

Я подошёл и встал так, чтобы видеть всех троих, не вынимая рук из карманов шорт.

— Последнее у мелкого жрёте? Совсем вниз съехали?

Костик, что держал малого за ворот, лениво повернул ко мне голову и ухмыльнулся:

— А тебе чего, Валер?

— Серый вам что, дорогу перешёл? Или вы теперь на мелких геройствуете?

— Косяк у него один, — хмыкнул Паша. — Мелкий, а уже жмётся. Не в курсе, что на общак здесь скидываются.

Я кивнул, принимая ответ. Потом перевёл взгляд на малого. Фантик стоял дёрганый, злой, с упрямо сжатыми губами и даже не пытался выглядеть жертвой. Просто терпел, потому что тут так было принято.

— Вы, по ходу, не в курсе расклада, молодёжь, — сказал я.

— Чего? — Лёва покосился на меня.

— С этого момента Фантик подо мной.

Я по очереди посмотрел на всех троих.

— Любой спрос с него — через меня. Кто не понял, могу сразу объяснить доступнее.

Пацаны ошарашенно переглянулись.

— Ты чего это решил? — спросил Паша, всё ещё держась за ворот малого. — С каких пор?

— С этих, — ответил я, сбросил его руку с малого и добавил: — Убрался, Павлик. Не доводи до греха.

Паша не убрался. Второй рукой он всё так же сжимал чужую нычку и криво усмехался.

— А если нет? Ты чё, Валера, попутал?

Я рубанул по его кисти ладонью и сразу впечатал Пашу плечом в стену сарая так, что мелочь и вкладыши посыпались ему под ноги.

— Тогда больно будет тебе, — сказал я. — А чужое всё равно вернёшь.

После этого смешки Лёвы и Кости срезало сразу.

— С мелких кормятся только крысы, — я кивнул на рассыпанное по асфальту барахло. — Собрал. Вернул.

Паша присел, поднял с бетона вкладыши, мелочь и ириску, швырнул всё Фантику в грудь и процедил:

— На. Подавись.

Я отпустил Пашу только после того, как увидел, что у малого снова всё при нём. Фантик отступил, потёр запястье и посмотрел на меня с такой злостью, будто это я его только что унизил.