Он кивнул в сторону вертолёта.

Спорить было не о чем. Мы поднялись внутрь. В кабине стоял ящик в прорезиненном защитном кожухе, с металлическими углами и кодовым замком. Петя быстро набрал комбинацию, крышка щёлкнула и приподнялась на газовом лифте.

Внутри находилась выдвижная панель с дисплеем, сенсорными клавишами и блоком съёмных модулей. Он вытащил один из модулей — цилиндр с разъёмами и несколькими антеннами разной длины.

— Это регистратор нелинейной когнитивной активности, — коротко пояснил он. — Мы его адаптировали под поиск цифровых паразитных структур. Если в радиусе действия есть искусственный интеллект с автономным полем, прибор покажет аномалию.

Он подключил модуль, активировал питание. На экране появилась сетка координат, затем побежали тонкие линии — спектральные графики, похожие на кардиограмму, только многослойную. Внизу высветились числовые параметры: уровень фона, магнитные колебания, электростатический шум.

Прибор издал ровный монотонный писк и начал калибровку.

— Сначала снимаем естественный фон, — сказал Петя. — Потом смотрим отклонения.

На дисплее вспыхнули несколько пиков. Затем график выровнялся.

Я стоял рядом с Иби. Она молчала, но я чувствовал её напряжение. Если прибор ищет искусственный интеллект — он должен почувствовать и её. А чем она теперь отличается от Селены? Только намерениями? Что машинке до этого…

— Ну что? — спросил я, когда по экрану побежали волны.

Прибор всё пищал себе. Петя внимательно всматривался в данные, листал графики, запускал дополнительный режим анализа.

Через пару минут он радостно проговорил:

— Хорошие новости, — сказал он. — Я не регистрирую активности искусственного интеллекта.

Мы с Иби выдохнули одновременно.

— Как? — сорвалось у нас в голос.

— А вы что, удивлены? — прищурился Пётр, глядя на нас поверх дисплея. — Вы же сами меня убеждали, что всё кончено.

— Нет, не удивлены, — сказал я. — Но дело-то сложное. Мы просто рады.

Иби улыбнулась мне. Уже не внутренним откликом в голове, который можно было только сравнивать с какой-то мимикой, а живой, настоящей улыбкой. Она наклонила голову ближе и прошептала так, чтобы слышал только я:

— Егор… получается, я теперь действительно настоящий человек.

Я смотрел на неё несколько секунд, будто проверяя реальность происходящего. Живая кожа, дыхание, блеск глаз, едва заметная пульсация венки на шее.

— Получается, что так, — тихо ответил я.

И обнял её.

— Кхе-кхе, — деликатно закашлял в кулак Пётр. — Я, конечно, не хочу мешать, но оборудование всё-таки секретное. Сеанс проверки завершён. Не могли бы вы покинуть кабину? Мне нужно связаться с центром и доложить.

— Да, конечно, — улыбнулся я, отступая к выходу.

Мы уже спустились с вертолёта, когда я остановился и обернулся.

— Расскажи-ка мне, Пётр Батькович… кто ты на самом деле?

Он замер на секунду. Лёгкая тень пробежала по лицу.

— Я же говорил, — ответил он. — Специальный отдел по борьбе с киберпреступностью ФСБ России.

— Нет же такого отдела, — спокойно сказал я.

— Он секретный.

— И секретного такого нет, — усмехнулся я. — По крайней мере, официально.

Коровин замялся. Это было едва заметно — пауза длиной в полсекунды. Но я его знал уже достаточно хорошо.

— А ты откуда знаешь, что нет? — спросил он.

— Я же опер, — пожал я плечами. — И кое-что умею проверять.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, затем выдохнул.

— Ладно. Всё равно пришлось бы тебе рассказать. Ты главный фигурант. Главный свидетель. И, по сути, ключевой элемент во всей этой истории с… — он кивнул в сторону прибора, — с «Селеной».

Он понизил голос.

— Отдел действительно существует. Только называется не так. Это не просто киберпреступность. Это управление по контролю над автономными цифровыми системами. Внутреннее название — сектор «Ноль». Мы работаем с тем, что официально ещё не существует. Искусственные когнитивные структуры, цифровые паразиты, автономные ИИ, вышедшие за рамки лабораторий.

Я слушал и чувствовал, как внутри меня что-то щёлкает.

— И давно? — спросил я.

— С двадцатых. Тогда всё началось с военных разработок. Потом — частные лаборатории, зарубежные проекты. Нас не существует в документах, к которым имеет доступ большинство генералов.

Он посмотрел прямо мне в глаза.

— Кольев был под наблюдением три года. Разумовский — два. Проект «Селена» мы вели с самого момента его перехода в закрытую фазу. Но когда вмешался ты… всё пошло по другому сценарию.

— То есть вы меня сначала подозревали? — прищурился я.

— Конечно. Человек появляется из ниоткуда, лезет в закрытую тему, срывает презентацию, контактирует с носителем… — он усмехнулся. — Мы обязаны были проверить.

— А потом?

— Потом стало ясно, что ты не заражён. И что ты… нечто большее.

Я не смог скрыть удивления.

— В каком смысле?

— В прямом. Мы фиксировали аномальные когнитивные пики рядом с тобой. Но не регистрировали паразитную структуру. Это было… странно.

Я переглянулся с Иби.

— То есть вы знали, что… рядом со мной что-то есть? — спросил я.

— Мы знали, что рядом с тобой происходит что-то, — уточнил Пётр. — Но прибор не определял это как угрозу. Ни один алгоритм не классифицировал это как враждебную структуру.

Он сделал паузу и очень внимательно на меня посмотрел.

— И сейчас прибор тоже молчит.

Голос ровный, ничего не поймёшь. Я чуть поморщился, пытаясь его разгадать, и спросил:

— И что дальше?

— Дальше, — столь же спокойно сказал Коровин, — ты подпишешь обязательство о неразглашении.

Я невольно усмехнулся.

С каждым его словом я удивлялся всё больше и больше. Я и представить не мог, что в наших госструктурах есть настолько узкая, настолько специфическая служба. Люди, которые охотятся не за шпионами и террористами, а за тем, что вообще не вписывается в привычную картину мира.

И самое странное — я уже был частью этой картины.

Поднимаясь по лестнице к своей съёмной квартире, я вдруг поймал себя на мысли, что давно здесь не появлялся. Ступени были всё те же — стёртые, с тёмными полосами по центру, где тысячи ног за годы протоптали дорожку. Запах подъезда тоже не изменился: смесь старой краски, пыли и чужих ужинов, которыми вечерами тянуло из квартир.

Я медленно поднимался, слушая, как глухо отзываются мои шаги под потолком лестничного пролёта, и вспоминал, сколько времени уже кантовался в другом месте. Последние дни я жил на хате у Тохи. Тот уехал в Таиланд и должен был вернуться буквально на днях. Правда, вряд ли он станет благодарить меня за то, как я приглядел за квартирой, учитывая стрельбу.

Опасность миновала. С врагами я разобрался, и можно было возвращаться домой.

Домой — конечно, слово это в моём случае было условным. Никакой это не дом в привычном смысле. Просто съёмная квартира в старом доме, маленькая халупа с облупленной штукатуркой на потолке, из кранов иногда текла ржавая вода. Но всё равно, когда я поднимался к своей двери, внутри появлялось странное чувство — тихое, тёплое, как будто место действительно ждало.

Иби… Вернее, теперь уже Инга Беловская, вернулась домой. В свою квартиру.

В голове сами собой прокручивались последние события. Поселение псевдостароверов уже взяли под контроль силовики. Там работали следственные группы, эксперты, оперативники. Вокруг стояли машины, суетились люди в форме, писались протоколы, собирались доказательства. Я свое дело сделал, а остальное — забота других служб. Гришу и Маришку не вернёшь, но в остальном всё постепенно устаканивалось.

Жизнь снова входила в привычное русло.

И вот я стоял на лестничной площадке перед своей дверью. Достал связку ключей, выбрал нужный и начал ковыряться им в замочной скважине. Замок был старый. Чтобы его открыть, каждый раз приходилось немного повозиться. Поддеть, подтянуть, подопнуть коленом.