Партизанская зона

15 июня 1942 год

Из приоткрытой форточки кабины «Шторха» вниз полетел небольшой ребристый цилиндр. Он шлепнулся прямо в центр прогалины, взрыл мох и тут же с громким шипением изрыгнул из себя густой, едкий клуб ярко-красного химического дыма.

Сигнальная шашка. Метка для пикировщиков. Минут через десять в этот красный столб врежутся тонны фугасов, превратив лагерь в кровавое месиво из торфа, бревен и человеческого мяса.

Лагерь оцепенел. Все лежали, вжавшись в землю, парализованные страхом перед ревущим в небе самолетом и этим стремительно пухнущим ядовито-красным облаком.

Времени на раздумья не было. Тело сработало на голых инстинктах. Я рывком поднялся, подхватывая костыль. Зарычав сквозь зубы от боли, я с силой вогнал костыль в землю и, отталкиваясь здоровой ногой, рваными, тяжелыми скачками кинулся к центру поляны.

Возле умывальника на раскидистой ветке висела чья-то, насквозь мокрая после недавней стирки тяжелая ватная телогрейка. Вода с ее подола еще капала в траву. Я сорвал ее на ходу, едва не потеряв равновесие и чудом не рухнув.

Три прыжка через поляну. Дым уже поднимался к кронам деревьев, выедая глаза. Я с размаху бросился прямо на шипящую шашку, накрывая ее мокрым ватником, и всем своим весом вмял ее в мягкий мох.

Красный дым ударил в лицо, забился под одежду, обжигая легкие кислотой. Я закашлялся, чувствуя, как слезятся вмиг ослепшие глаза, но продолжал с силой вдавливать куртку в землю, не давая химическому облаку подняться над лесом.

Сквозь кровавую пелену и слезы я вывернул шею и посмотрел вверх.

«Шторх» закладывал второй, тесный круг. Немецкий наблюдатель, потеряв из виду красный столб дыма, высунулся к стеклу. Я отчетливо видел, как его рука тянется к ларингофону на шее, чтобы передать по рации координаты обнаруженного лагеря. Если он успеет сказать хоть слово — нам конец.

Легкие горели огнем, но я все равно набрал в них побольше воздуха и заорал на всю поляну не своим голосом:

— Зенитка! Огонь! Бейте эту тварь!

Тем временем химическая дрянь горела даже без кислорода — она злобно шипела, прожигая сукно, и ядовито-красные клубы продолжали сочиться наружу. Тряпкой такую не потушишь.

Сквозь красную пелену я увидел метнувшуюся к костру тень. Лиза сообразила. Она подскочила к рогатинам, сорвала с крюка здоровенный лагерный котел, прямо на ходу вываливая остатки ужина в траву, и бросила его ко мне.

По земле, глухо звеня дужкой, покатилась тяжелая закопченная посудина.

Я перехватил котел, перевернул его и с размаху нахлобучил на дымящуюся шашку, похоронив под ним и саму железяку, и мокрый ватник. Отбросив костыль, я рухнул на колени и навалился на днище всем весом, вдавливая края котла глубоко в чавкающий мох. Главное было — перекрыть дыму малейшую щель.

Железо под руками начало стремительно нагреваться, но наружу больше не пробивалось ни единой струйки красного дыма.

И в эту же секунду над нашими головами, со стороны сухой гривы, перекрывая надрывный вой авиамотора, раскатисто и тяжело забила наша зенитка.

Земля дрогнула. Грохот зенитного автомата разорвал лесную тишину в клочья. Наши зенитчики били с ходу, яростно крутя маховики наведения, не жалея ствола. Сквозь слезящиеся глаза я увидел, как пунктиры трассеров вспороли небо. Первый залп прошел чуть позади хвоста — немецкий пилот, осознав, что по нему лупит крупный калибр, в панике рванул штурвал на себя. Неповоротливый на первый взгляд «Шторх» оказался дьявольски маневренным: самолет заложил немыслимый вираж, ложась на крыло, и его тень метнулась прямо над нашими землянками.

Холодок пробежал по спине. Если эта груда дерева и полыхающего бензина рухнет прямо на лагерь, где в щелях прячутся бабы и дети, — от нас останется только братская могила.

Зенитка на секунду захлебнулась — расчет менял расстрелянный магазин. В этой звенящей паузе я оторвал ладони от горячего днища котла, с трудом подтянул к себе костыль и, задыхаясь в кашле, заорал, срывая горло:

— Упреждение! От лагеря его уводите! Бейте над топью!

Расчет услышал. Длинный ребристый ствол зенитки дернулся в сторону болота. Лязгнул затвор, досылая патрон из нового магазина, и свежий сноп бронебойно-зажигательных снарядов ушел в вечернее небо.

Этот залп лег идеально. Хрустнуло так, что было слышно даже сквозь грохот выстрелов. Раскаленная сталь прошила тонкую перкалевую обшивку. Огромная стеклянная кабина брызнула осколками. В следующую секунду правый бензобак полыхнул жирным, ослепительным пламенем. «Шторх» судорожно клюнул носом, срубил винтом макушку сосны и с диким воем рухнул в самую глубокую часть трясины, в полукилометре от лагеря.

Глухой удар облетел лес. В небо взметнулся столб черной воды, торфа и пара.

На поляне повисла звенящая, по сути контуженная тишина. Люди боялись пошевелиться, глядя на оседающий дым.

Я выплюнул горькую слюну, протер слезящиеся глаза рукавом и обернулся к застывшим пацанам.

— Мартын! Игнат! За мной, живо! Топоры берите!

— Сдурел⁈ Ты что удумал⁈ — рявкнул Лебедев, выскакивая из-под навеса. — Сейчас бомберы налетят!

— Я видел кабину перед самым попаданием! — крикнул я, привычно перехватывая костыль. — Наблюдатель только потянулся к ларингофону, когда наши всадили в них очередь. Он физически не успел дать точную привязку к местности! Бомберы придут, но будут пахать квадрат вслепую. Мы не можем упустить эту машину! У них там полетные карты и коды!

Лебедев мои доводы взвесил за долю секунды. Документы из штабного корректировщика стоили любого риска.

— Соколов! — рявкнул особист, оборачиваясь к одному из своих спецов. — Давай с ним! Бумаги достать любой ценой!

Мартын с Игнатом ломанулись впереди, шустро перемахивая через поваленные стволы. К костылю я давно приноровился, но по бурелому и болотным кочкам на одной ноге нужный темп не удержишь. Соколов, крепкий жилистый мужик, на ходу подхватил меня под здоровую руку. Опираясь на костыль и плечо чекиста, мы рванули через подлесок так, что только ветки хлестали по лицу. Запах горелого авиационного бензина вывел нас прямо к месту падения.

«Шторх» вошел в торфяное окно почти вертикально. Тяжелый, раскаленный мотор уже утянул нос глубоко в трясину и над зловонной жижей торчал только крест на хвостовом оперении да задняя часть разбитой кабины. Огонь сбило болотной водой, металл яростно шипел, пуская пузыри. Самолет медленно, неумолимо шел ко дну.

— Жерди кидай! — отрывисто бросил Соколов. — Командир, ты на берегу страхуй! Принимай груз!

Балансируя над черной бездной, чекист первым подобрался к тонущей кабине. Мартын с Игнатом рванули за ним. Внутри, в искореженном сплетении стальных труб и битого плексигласа, висели двое. Пилот был мертв — приборная доска намертво вмяла ему грудную клетку. Наблюдатель сзади тоже не подавал признаков жизни, его шея была неестественно вывернута после удара.

Вода чавкала уже у самых сидений.

Соколов, перевалившись животом через помятый борт, деловито и жестко обшаривал мертвого наблюдателя. Первым делом чекист сорвал с его шеи тяжелый кожаный планшет — вот оно. Немецкие полетные карты, квадраты патрулирования, радиочастоты. Золото, ради которого стоило лезть в эту могилу. Следом нащупал на поясе массивную ракетницу, сдернул подсумок с сигнальными патронами и метко швырнул всё это мне на твердый мох.

— Мартын, пулемет смотри! — крикнул я своим пацанам.

— Тут он! МГ-пятнадцатый, на турели! — отозвался он, раздвигая плечами искореженный металл.

— Рви! Игнат, руби крепления! Аптечку ищите, в железном коробе должна быть!

— Есть! — Игнат, стоя по колено в воде на уходящем вниз крыле, вытащил из-за сиденья пилота увесистый металлический ящик с красным крестом.

Вода уже заливалась за шиворот мертвому летчику, самолет пускал последний воздух. Мартын, рыкнув, выломал пулемет вместе с шарниром, прихватив два тяжелых барабанных магазина.