Он тяжело оперся костяшками о стол, впившись в меня пронзительным, давящим взглядом, словно пытаясь просветить насквозь и вывернуть душу наизнанку. Напряжение в землянке стало таким, что хоть ножом режь.

Я выдержал его взгляд. Спокойно, холодно, не дрогнув ни единым мускулом. Если я сейчас отведу глаза или начну юлить — он меня сожрет. Оправдываться нельзя. Нужно бить его же оружием — жесткой правдой. Или хотя бы тем, что будет похоже на нее.

— У вас, товарищ командир, до войны были уставы, академии и политзанятия, — негромко и спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. — А у меня академией был Красный Берег и эти болота. Да и в книжках такого дерьма не пишут. Когда на твоих глазах людей жгут заживо, а ты лежишь в яме под трупами. Тут хочешь не хочешь, а взрослеешь за сутки.

Я подался вперед, тоже опираясь руками о стол.

— Я не тактику знаю. Я знаю, как они нас убивают. Я смотрел, как они ставят оцепление, как прочесывают лес, как располагают пулеметы на опушках. Учился у них же, пока пытался выжить. Когда за тобой идут с собаками, ты либо начинаешь думать как охотник, либо сдыхаешь. У меня просто хорошая память и очень жгучее желание жить. А еще есть ненависть к этим тварям, от которой всё внутри выгорает. И вот что я уяснил: кто не учится быстро — тот уже в земле лежит. Вас такой ответ устроит?

Лебедев молчал долгих десять секунд, буравя меня взглядом, в котором так и читалось сомнение. Но было в этом взгляде и кое-что другое — мрачное уважение. Наконец, он чуть заметно кивнул и отступил от стола.

— Устроит. Пока — устроит. Повезло тебе, что ты воюешь за правильную сторону.

Он резко сменил тон, возвращаясь к делу, и ткнул карандашом в развернутую карту:

— А теперь к цифрам. Завтра ночью мы обязаны принять самолет. Белый, сам понимаешь, что с тяжелым грузом быстро не уйдете, нужно мощное прикрытие.

Белый устало кивнул.

— А через три дня, — хмуро продолжил Лебедев, не отрывая взгляда от карты, — операция с шуцманами. Наша девчонка-связная доложила: удочка закинута, наживку они заглотили и готовятся к выходу. Людей там много, и все с оружием. Нам сейчас бойцы нужны как воздух. Кольцо вокруг нас сжимается, разведка доносит, что немцы потихоньку стягивают силы из Бобруйска. Облава — это лишь вопрос времени. И когда они сюда сунутся, эти перебежчики пришлись бы очень кстати. Свежие стволы нам нужны, чтобы дать мощный отпор. Но тут палка о двух концах.

Особист оторвался от карты и обвел нас тяжелым взглядом.

— Их нужно провести через топи так, чтобы они не перерезали нас, а мы — их. Риск колоссальный. Где гарантия, что это не подстава СД? Что среди них нет засланной агентуры, готовой ударить в спину на узкой тропе? Поэтому для вывода нужны самые опытные люди и железобетонное прикрытие отхода.

Я посмотрел на карту, прикидывая масштабы и понимая, что математика не сходится.

— Нам не хватит людей, — озвучил я то, что и так вертелось у всех на языке. — Если мы завтра ночью отправим лучших бойцов за ПТРД, а через три дня снимем еще часть отряда для вывода полицаев, лагерь останется голым.

— Если немцы ударят в тот момент, когда мы растянем силы, — Белый мрачно затушил самокрутку о край стола, — они этот укрепрайон возьмут голыми руками. У нас людей впритык только на один периметр. Нам кровь из носу нужны штыки. Иначе мы не вытянем ни самолет, ни перебежчиков.

В землянке повисла тяжелая тишина. Спорить было не с чем — математика упрямо не сходилась, и все мы это прекрасно понимали.

— Ладно, — наконец глухо произнес Лебедев, отрываясь от карты и потирая уставшие глаза. — Связные с приказом стягивать силы ушли еще вчера. Со дня на день ждем подхода соседних отрядов. Так что решать будем по обстановке.

Он перевел взгляд на меня и добавил:

— Ты когда спал-то вообще в последний раз? Давай, ступай, Степан, отдыхай. Тут мы сами додумаем.

И тут он был прав. Сон мне сейчас действительно не помешал бы. Кивнув, я развернулся и похромал к выходу.

Я вышел наружу, жадно вдохнул свежий воздух. Этот вдох немного прояснил мысли, но тяжесть от предстоящих задач никуда не делась. Я окинул взглядом лагерь.

Неподалеку, на бревне у соседней землянки, сидела Лиза. Раненое плечо ей уже аккуратно перебинтовали, и выглядела она заметно свежее — держалась уверенно и спокойно.

Я хотел было подойти к ней и узнать, как самочувствие, но не успел. Ровно в этот момент со стороны восточного секрета послышалась возня. Лязгнули затворы, раздался строгий оклик часового, и почти сразу — успокаивающий ответный пароль.

Из лесной чащи в лагерь начала втягиваться колонна. Судя по всему, это и были те самые соседи, подхода которых мы так ждали после отправки связных. Люди шли измотанные до предела, но держали строй. Оружие на плечах, раненых несут на волокушах. Сразу видно — сколоченное подразделение.

Впереди, уверенно задавая темп, шел человек, в котором безошибочно угадывался командир — это читалось и по властной выправке, и по тому, как организованно и беспрекословно тянулся за ним строй.

Когда он подошел ближе, я смог его разглядеть. Молодой, высокий, широкоплечий, с прямой спиной. Гимнастерка, несмотря на болотную грязь, сидит ладно, поскрипывает портупея. Лицо волевое, с резкими чертами и тяжелым, цепким взглядом — настоящая мужская красота, от которой у женщин наверняка подкашивались ноги.

Он остановился в паре шагов от меня. Окинул оценивающим взглядом мою раненую ногу и костыль. В его серых глазах промелькнуло откровенное снисхождение. Для него я был просто покалеченным пацаном, путающимся под ногами.

— Кто старший? — голос у него оказался под стать внешности: ровный, с металлическими, командными нотками.

— Смотря по какому вопросу, — спокойно ответил я, не меняя позы и глядя ему прямо в глаза.

Командир прищурился. Его явно резанула моя борзость, и он уже открыл было рот, чтобы поставить наглого юнца на место, но тут его взгляд скользнул за мое плечо.

Я невольно проследил за его глазами. Новенький смотрел на Лизу. Взгляд командира мгновенно изменился. Ушла сталь, появилась откровенная мужская заинтересованность, а на лице мелькнула обаятельная улыбка.

Мне же этот его взгляд категорически не понравился. Мое лицо осталось абсолютно бесстрастным, но эту улыбочку я в памяти отложил. В отдельную, особую папочку.

Партизанская зона

16 июня 1942 год

Новенький явно ждал, что Лиза обратит на него внимание, задержит взгляд, ответит на эту его обаятельную улыбку. Очевидно, он привык, что женщины от нее сразу таяли. Но только не моя Лиза. Она лишь скользнула по его уставной красоте совершенно равнодушным, бесконечно усталым взором. В этот момент из-за соседней палатки показалась Нина. Лиза слабо махнула ей рукой, поднялась с бревна и пошла к ней, напрочь проигнорировав бравого командира.

Проводив ее разочарованным взглядом, он снова повернулся ко мне. Обаяние с его лица моментально улетучилось, уступив место прежней снисходительности.

— Ладно, парень, — он небрежно кивнул в сторону штаба. — Иди позови кого-нибудь из старших. Командира или майора Лебедева.

Ответить я не успел. Полог землянки откинулся, выпуская наружу спертый воздух и сигаретный дым. На пороге появились Лебедев и Белый. Новенький мгновенно подобрался, выпрямился. Его цепкий взгляд безошибочно выхватил две шпалы на петлицах особиста.

Офицер привычным, четким жестом приложил руку к своей выцветшей, но аккуратно сидящей пилотке.

— Товарищ майор! Старший лейтенант Евгений Рокотов. Прибыл по вашему распоряжению!

Лебедев коротко кивнул, цепко, по-особистски сканируя статную фигуру командира. Затем перевел взгляд на стоявшего чуть позади неприметного бойца-проводника и коротко, одобрительно ему кивнул — молодец, мол, свободен.

— Рад, что добрались, старший лейтенант. И очень вовремя, — Лебедев шагнул вперед и повернулся к нам с Белым. — Знакомьтесь, товарищи. Это старший лейтенант Рокотов. Вывел сводный отряд из окружения. В лесах с сорок первого года, боевое знамя сохранили, дисциплину удержали.