Он негромко сказал Егору что-то, чего я не расслышал. Егор ответил не сразу. А я уже понял, что разговор о том, кто теперь поведёт людей Белого, будет трудным. И сегодня, у только что засыпанной могилы, решать его я не стану.

Партизанская зона

21 июня 1942 года

Утром я проснулся от стука котелков. Снаружи переговаривались ребята, кто-то требовал вернуть ложку. Судя по голосу, обиженный уже собирался идти разбираться лично, но резко успокоился. Видимо, ложку ему вернули.

Я полежал немного, прислушиваясь. После сна голова наконец нормально соображала, хотя тело ещё ломило, словно меня всю ночь жестоко избивали. Попробовал согнуть больную ногу и передумал. Подтянулся на локтях, сел, осторожно спустил её с лежанки.

После похорон я только сюда добраться и смог. Ещё пытался поговорить с Лизой, расспросить, как ребята, что успело случиться за наше отсутствие. Она выслушала первый вопрос, посмотрела, как я устраиваюсь, придерживая ногу, и покачала головой:

— Всё потом, Стёпа. Ложись. Если что-то срочное, я разбужу.

Я хотел возразить, но спать и впрямь хотелось так, что валило с ног. Помнил ещё, как положил костыль поближе, как укладывался, стараясь не задеть рану. Дальше ничего. Значит, до утра обошлось без срочных дел. А мне наконец удалось всё-таки поспать.

Я нашёл флягу, сделал несколько глотков. Вода успела согреться, отдавала металлом, но во рту пересохло так, что оторвался от воды я не сразу. Потом натянул рубаху, проверил, не сбилась ли повязка на ноге, и потянулся за костылём.

Снаружи пахло кашей и дымом. У котла ещё толпились беженцы, а мои уже пристроились на поваленных брёвнах под соснами. Мартын зажал котелок между коленями и пытался подцепить ложкой кашу у самого края. Котелок накренился, он дёрнул примотанной к груди рукой, поморщился и выругался:

— Да чтоб тебя…

Нина придержала посудину и строго посмотрела на Мартына:

— Не вертись. Сейчас опять всю повязку сдвинешь.

— А есть мне как? — возмутился он, приподняв ложку. — Котелок держать нечем, он и так на коленях еле стоит.

— Ложкой, Мартын. Ложкой у тебя получается, — ответила Нина, поправляя котелок. — А я подержу. Только сиди спокойно.

Он недовольно засопел, но спорить не стал. Поел немного, затем покосился на лежавшую сбоку флягу. Нина заметила и подхватила её раньше, чем он успел потянуться.

— Скажи, я подам. Языка нет? Зачем плечо тревожить? — проворчала она, отворачивая пробку.

— Я ещё даже не… — начал было Мартын с обидой, но Нина уже протянула ему воду.

Он посмотрел на неё, будто собирался всё-таки договорить, но вместо этого улыбнулся. Злиться на неё у него явно не получалось. Взял флягу здоровой рукой, на мгновение задержав пальцы на её ладони.

— Спасибо, Нин.

Она поправила котелок у него на коленях, а он всё смотрел на неё — с такой нежностью, что я невольно отвёл глаза.

Аким с Петькой устроились прямо на земле и ели кашу из котелков. Между ними сидел Гром и следил за каждой ложкой, провожая её до самого рта.

— Чего смотришь? — Петька наклонил котелок, показывая содержимое. — Крапива тут одна, видишь. Мяса нет.

Гром потянулся носом поближе. Петька отдёрнул котелок, пёс тут же сунулся следом, и каша едва не плеснула мальчишке на колени.

— Да отвяжись ты! Нет мяса, говорю! — Петька наконец отпихнул собачью морду ладонью.

Аким перестал жевать и прыснул в кулак.

— Так он тебе не верит. Тоже мне, обманщик нашёлся — у самого в прошлый раз сухарь из-за пазухи достался, вот он теперь и проверяет каждого.

— Тебя первого и проверял, между прочим, — буркнул Петька, косясь на Акимов котелок.

Гром уже развернулся туда же, будто дождался приглашения. Аким мигом перестал смеяться и прикрыл котелок локтем.

— Э, нет, — возразил он. — Я своё доем сначала.

— Ну вот и я своё, — передразнил его Петька и наконец сам фыркнул.

Я прошёл мимо, они приветливо закивали мне. Я забрал у кашевара миску и вернулся к своим. Игнат подвинулся на бревне, освобождая мне место, и сгрёб в сторону снятый с плеча автомат. Выглядел он уже получше, чем вчера, разговаривал нормально — но взгляд всё равно куда-то в сторону, мимо, как будто выбирал, на чём остановиться, и не находил.

В каше всё же попадались кусочки мяса. После похорон и разговоров в санчасти я был уверен, что есть не захочу, но стоило поднести первую ложку ко рту, как желудок тут же напомнил о себе. Я принялся за миску, почти не замечая, о чём спорят мальчишки, — просто смотрел, как они возятся с Громом, беззаботные.

— Гром у нас голоднее всех, — уверял Аким. — Вон как смотрит, аж жалко становится.

— Потому что ты ему сухарь уже показывал, — ответил Петька. — Сунул под нос, а дать забыл. Он тебе это теперь до вечера припоминать будет.

Аким порылся за пазухой, вытащил надломленный сухарь и виновато протянул псу. Гром осторожно взял его с ладони, после чего немедленно повернулся к Петьке — проверить, не найдётся ли чего-нибудь и у него.

Я доел кашу и, не удержавшись, выскреб ложкой дно миски до блеска — так и не смог за эти дни толком наесться. После двух бессонных ночей и боя у Лисьих Нор отряд наконец отоспался, и теперь, с новыми силами, принялся за работу, без дела не сидел никто.

Кастусь, присев рядом с Василем, что-то негромко обсуждал, то и дело поглядывая в сторону дальнего края лагеря, где за кустами держались кучками шуцмановцы, уже прошедшие фильтрацию. Они то и дело поглядывали по сторонам, будто ждали, что их сейчас шугнут обратно за ограждение.

Заметив, что я смотрю в их сторону, Кастусь с Василем не сразу поднялись — сначала перебросились двумя-тремя словами, Кастусь мотнул головой в сторону шуцмановцев, Василь что-то ответил и вроде отмахнулся, но потом всё-таки встали оба и подошли.

— Куда их вообще селить будут? — спросил Кастусь у Василя — вроде и не меня, но остановился так, чтобы я слышал. — Нас-то тут и так плотно набилось.

— А я почём знаю, — Василь пожал плечами. — Рыгор с мужиками утром уже ходили, место под новые землянки искали, может, туда и определят.

Кастусь повернулся ко мне.

— Стёп, а правда, что их десятками будут приводить? — не отставал Кастусь. — Куда их селить-то? У нас и так вон, на нарах по двое, а то и по трое спим.

Я покачал головой.

— Я сам пока не знаю, как будет. Лебедев с Тарасовым решают, кого куда определять. Знаю одно: тесниться придётся всем, и нам в том числе. Но за периметр никого не выставят.

Кастусь кивнул, но по лицу было видно: не то чтобы понял — просто не стал спорить. Да и что тут скажешь? Одно дело понимать головой, что лишний ствол и лишние руки сейчас на вес золота, и совсем другое — смотреть, как рядом селят тех, кто ещё неделю назад ходил в чужой форме и, может быть, в своих же стрелял. Это быстро не пройдёт, и делать вид, что пройдёт, — только людей злить. А промолчать тоже нельзя: если своих не успокоить, не объяснить хоть что-то, к вечеру поползёт по лагерю гнилой шёпот, а шёпот этот похуже иной паники.

Я поднял голову, чтобы слышали не только эти двое.

— Слушайте, Неуловимые. Кто к нам с оружием вышел — тот уже выбор сделал, и второй раз мы его не спрашиваем. Но и по голове за прошлое не гладим. Присматриваемся. Пока человек делом не доказал — он нам чужой. Докажет — свой. По-другому не бывает, и по-другому у нас не будет.

Кастусь недовольно мотнул головой и сел обратно к Василю.

Тарас, сидевший рядом с перевязанным плечом, за всё время не сказал ни слова — только желваками играл да всё поглядывал в сторону гати, где утром возились с брёвнами. У него рука на перевязи, а в глазах одно: обидно ему было сидеть в лагере, пока другие носят. Я это видел и решил его не трогать, но раненых надо, видимо, тоже пристроить к делу, чтобы дурные мысли в голову не лезли.

Чуть поодаль Роза спорила с Яныком, где ставить наблюдательный пост: она настаивала на самой верхотуре, он доказывал, что сквозь густую хвою оттуда всё равно ничего не разглядишь. Голоса у обоих звенели ещё по-детски, а разговор был взрослый, упрямый, про сектора обстрела и мёртвое пространство. Пацаньё пацаньём, а уже понимают, что к чему. От этого одновременно и гордость брала за ребят, но и при этом было грустно.