Рыгор прищурился, внимательно посмотрев на меня из-под кустистых бровей.

— Патронов-то у нас в обрез, чтобы настоящие стрельбы устраивать, вхолостую щелкать придется. Да и не загоняем ли мы людей перед самым боем, Степан? Они на лагерных работах жилы рвут, а ты им еще учения удумал. Если немцы сегодня-завтра сунутся, а наши еле ноги волочат от усталости?

— Если немцы попрут, спасать их будет не отдых, а злость и знания, — жестко ответил я. — К тому же, пусть лучше они сейчас валятся с ног на учениях и топорами машут на стройке, чем сидят без дела и дурные мысли в голове гоняют. Страх в ожидании боя выматывает хуже лопаты. Займи их так, чтобы к вечеру они только до лежанки доползти могли и спали без задних ног.

Дед согласно кивнул, собирая наточенные лопатки.

— Дело говоришь. Когда руки заняты, язык к небу прилипает — меньше болтают, да и паника в голову не лезет. Пойду тогда сам народ собирать, да уведу от греха подальше, чтоб под ногами не путались. А ты, Степа… ты бы с этим Рокотовым поаккуратнее. Он мужик правильный, военный, да только… Как бы беды от его уставов не вышло, когда припечет. — Дед нехорошо вздохнул и многозначительно, с прищуром взглянул на меня. — Да и за своим тебе приглядывать надо. Этот кадровик с самого утра возле Лизы нашей крутится. Клинья подбивает, не иначе. Мы-то тут все, почитай, свои, всё видим и понимаем, как у вас с ней дело обстоит… а этот из себя орла строит, так и зыркает, женишок незваный.

Я сощурился, проследив за его тяжелым взглядом. Действительно, Лиза неподалеку возилась со своими «снайперятами», показывая им что-то на затворе винтовки. А Рокотов, хоть и стоял вроде бы отдельно со своими людьми, нет-нет да и бросал на нее долгие, цепкие взгляды. И взгляд у старлея был уверенный, тяжелый и по-мужски оценивающий. Так смотрит человек, который привык брать свое, точно знает, чего хочет, и, кажется, уже всё для себя решил.

— Я уже и сам догадался, что с ним будет непросто, — хмуро процедил я.

Рыгор открыл было рот, чтобы ответить, но в этот миг со стороны крайних постов Тарасова вдруг поднялась суета. По лагерю, словно по растревоженному базару, прокатился нарастающий гул голосов, кто-то из дозорных крикнул, требуя медиков. Я сразу понял, что идут те самые беженцы, о которых мы недавно говорили.

Я кивнул деду Рыгору, тяжело поднялся с ящика и, опираясь на костыль, двинулся в ту сторону, откуда доносился гвалт.

Рыгор был прав: правильный военный устав в наших топях работал плохо, и сейчас я видел это воочию.

Партизанская зона

16 июня 1942 год

Услышав гвалт и тревожные крики со стороны тропы, я покрепче перехватил костыль и захромал к краю болота. Добравшись до гати, я уткнулся в плотно сбившуюся людскую толпу, намертво застрявшую на узком проходе.

— А ну, дай дорогу! Посторонись! — громко проговорил я, с трудом протискиваясь сквозь плотно стоящую толпу и стараясь не оступиться.

Выбравшись наконец в первые ряды, я увидел, что на узком бревенчатом настиле, уходящем вглубь болота, развернулась настоящая драма. Беженцы из-под Рогачева, которых наконец-то вывели наши дозорные, намертво застряли на гати. Толпа изможденных людей сгрудилась на скользких, ходящих ходуном бревнах. Плакали перепуганные дети, охали уставшие женщины, прижимая к груди корзины, из которых доносилось приглушенное недовольное кудахтанье. О, куры! Я мысленно усмехнулся: молодцы, деревенские, ухитрились как-то птицу сберечь, да сквозь леса утащить. Свежие яйца для нас сейчас — на вес золота, отличное подспорье.

Только радоваться было рано. Движение застопорилось из-за здоровенной пегой коровы, которую потащили вперед людей по самой узкой части настила. Животное, по всей видимости, одурев от запаха гниющего торфа и криков, оступилось, запаниковало и провалилось. И теперь корова тяжело повисла пузом прямо на поперечных бревнах гати, а ее ноги беспомощно ушли в черную трясину по бокам настила, намертво перегородив путь.

Деды в толпе отчаянно матерились, кляня на чем свет стоит тех, кто пустил скотину первой.

Тут же, в вонючей жиже по колено, топтались наши Игнат с Мартыном, двое бойцов Белого и несколько рокотовских солдат. Они не столько пытались вытянуть скотину, сколько ожесточенно собачились между собой.

— Какому гению вообще пришло в голову тащить корову впереди людей⁈ — рявкнул я, тяжело опираясь на костыль. — Вы б ей хоть глаза тряпкой завязали, чтоб не пугалась!

— А это ты у них спроси! — Игнат тут же зло ткнул пальцем в рокотовских. — Мы-то ее в самый хвост поставить хотели, как положено! А эти умники заладили: «Скотина тяжелая, дурная, если сзади запаникует да ломанется — всех баб с детьми в болото столкнет и передавит! Пускайте первой!». Вот и пустили на свою голову!

— Да она копытами бревна ломает! — огрызнулся один из солдат старлея, утирая пот со лба. — Если б она за людьми пошла, гать бы совсем просела, мы бы половину гражданских тут утопили!

Я окинул взглядом хлипкую переправу. Под пузом бьющейся коровы и весом тягающих её мужиков настил угрожающе трещал, бревна опасно прогибались и разъезжались. А прямо за животным плотной стеной жались перепуганные беженцы. Еще пара таких рывков, и ветхая гать не выдержит.

— А где логика-то, вашу мать⁈ — заорал я, не сдержавшись. — Если боялись, что скотина настил проломит, какого хрена людей прямо следом за ней погнали⁈ Надо было сначала корову на тот берег переправить, а потом уже колонну пускать! Или наоборот! Вы ж их сейчас всех утопите! Гать рухнет! Полтонны туши на ней висит, да еще вы дергаете! Бревна разойдутся! А ну, быстро отводите людей назад! На твердое, на островок их гоните, пусть там ждут, пока настил не освободим!

Пока беженцы, охая и толкаясь, начали медленно пятиться по бревнам назад, мужики, стоя по колено в болоте, продолжая ругаться, пытались силой протащить корову вперед. Но грузная туша намертво легла брюхом на поперечины гати, а ноги безнадежно вязли в трясине по бокам. Тянуть ее было бесполезно — животное стало своеобразным якорем. С каждым рывком веревок, накинутых на шею и рога, корова только дико мычала, беспомощно сучила увязшими ногами, а ее саму страшно кренило. Еще пара таких подтяжек, и она просто перевалится через бревна и рухнет в топь всем весом.

На берегу метался наш завхоз Кузьмич, хватаясь за голову и причитая, что кормилица гибнет. Я стоял у самого края настила, прикидывая, как подступиться к бьющемуся животному, когда на поднявшийся гомон со стороны лагеря уверенным шагом вышел Рокотов.

Он остановился, по-хозяйски окинул взглядом весь этот балаган с застрявшей коровой и беспомощно суетящимися в грязи мужиками. Затем его взгляд скользнул по мне. Старлей едва заметно, снисходительно усмехнулся, всем своим видом демонстрируя, чего стоит эта гражданская самодеятельность без твердой военной руки. Только его тут еще не хватало.

А Рокотов тем временем решительно шагнул вперед, отодвигая плечом растерявшихся мужиков, и властно взял командование на себя. Его голос резко и весьма самонадеянно хлестнул над болотом:

— Отставить панику! Взяли веревки! Раз-два, тяни! В раскачку давай! Не давать слабину, веревку перехватывай!

— Стойте! — крикнул я, тоже подаваясь вперед. — Отпустите веревки, вы ей шею свернете или совсем с настила в болото свалите! Она ж на пузе висит, ей опереться не на что!

Рокотов обернулся. Его идеальная выправка и здесь никуда не делась, только на сапогах прибавилось грязи.

— Нам нужно срочно расчистить проход, — холодно отрезал он. — Застряла скотина. Сейчас вытянем, или придется пристрелить, чтоб не мучилась, да на мясо пустить. Люди на подходе ждать не могут.

— Какое на мясо⁈ — в отчаянии выкрикнул Кузьмич.

— Мяса у нас хватает, дичи полный лес, — холодно произнес я, шагнув к Рокотову. — А это — молоко. У нас вон дети плачут, раненые в лагере лежат. И не вытянем мы ее так волоком. Это болото, тут дуром переть нельзя. Трясина ноги как капкан держит.