— Белый со своими ушел на Костенов брод еще до рассвета, — Рокотов кивнул в сторону радиста. — Лебедев обещал дать радиограмму, как только разведка пройдет. Прошло уже столько времени, Тарасов! Если Белого на броде положили, если там засада, то Лисьи Норы — это мышеловка. Мы идем вслепую, прямо в пасть.

— А если Лебедев до нас просто не добивает? — упрямо возразил Тарасов, хотя в его голосе уже скользнула неуверенность. — У рации с обломанным штырем по сырому лесу дальность передачи — кот наплакал, километра полтора-два от силы. А мы еще и в низине.

— А если добивает? Если орет нам в уши, чтобы мы в Лисьи Норы не совались, чтобы уходили с маршрута, а мы не слышим⁈ — Рокотов выдохнул облачко пара. — Надо сходить с тропы. Менять вектор, уводить людей в болота или занимать круговую оборону на высоте, пока нас в клещи не взяли. Сбросить хвост. Мы наследили так, что нас найдет даже слепой егерь!

— Мы не можем сейчас метаться, — жестко отрезал Тарасов. — До Лисьих Нор от силы три-четыре километра хода. Если дотянем туда батальон — выведем людей на хорошую позицию. За Норами начинаются топи. Немцы со своей тяжелой техникой там не пройдут. Они в болоте лягут. А мы встретим их уже на подготовленных рубежах. Лебедев ждет нас именно там. Если же мы прямо сейчас свернем с набитой тропы в чащу, мы просто утопим телеги в грязи. Раненых придется бросить. Ты готов дать такой приказ? Я — нет.

Рокотов сжал зубы так, что на скулах вздулись желваки. Он посмотрел на изможденные лица бойцов, бредущих мимо них сквозь туман. На повозки с окровавленными бинтами. Тарасов был по-своему прав: на стихийные маневры у них не было ни сил, ни времени, а топи действительно могли стать их единственным щитом от механизированных частей. Но интуиция Рокотова буквально вопила о том, что петля уже затягивается.

В этот момент где-то высоко, над плотной пеленой серых облаков, раздался надрывный, пульсирующий звук.

Оба командира синхронно подняли головы. Звук накатывал волнами, тяжелый, двухмоторный.

— «Рама»… — одними губами прошептал радист, вжимаясь спиной в ствол ели.

Самолет-разведчик не было видно из-за низких туч, но его гул давил на психику лучше любой бомбежки. Он кружил где-то там, выискивая разрывы в облачности.

Рокотов тяжело посмотрел на Тарасова. В глазах больше не осталось гнева, теперь там застыло только холодное, мрачное осознание.

— Они нас ищут, — тихо сказал Рокотов, вслушиваясь в давящий гул над облаками. — Идут по пятам.

Внезапно звук моторов резко изменил тональность. «Рама» вывалилась из рваного брюха туч, пройдя совсем низко над верхушками сосен. Мелькнул характерный двухбалочный силуэт с остекленной кабиной. Самолет заложил вираж прямо над растянувшейся по просеке колонной, и тотчас из-под его крыла вывалилась гирлянда сигнальных ракет, ослепительно вспыхнув и повиснув в сыром воздухе на парашютиках.

Спустя несколько секунд где-то позади, в том самом лесу, из которого они только что вышли, в ответ взвилась красная ракета немецких наземных частей. А затем еще одна — далеко справа, отсекая путь к отступлению. Клещи замыкались.

Тарасов сглотнул вставший в горле ком.

— Уже не ищут, — глухо отозвался он, не отрывая взгляда от мерзко коптящих в небе ориентиров. — Уже нашли. Срисовали координаты, и теперь просто наводят на нас свои силы.

Осознание того, что они в капкане, окатило похлеще ледяной воды. Времени больше не было.

— Ускорить шаг! Прибавить ходу! — хрипло, срываясь на крик, скомандовал Тарасов, оборачиваясь к бредущим бойцам. — Гони лошадей! Подгоняй отстающих! До Лисьих Нор три километра! Если суждено сдохнуть — сдохнем там, на позициях, а не как мишени в этой грязи! Вперед!

Жалобно взвизгнули немазаные колеса телег, забулькала грязь под сотнями торопливых сапог. Батальон, надрывая последние жилы и оставляя за собой широкий, кроваво-грязный след, упрямо рванул дальше — навстречу молчащему эфиру и уже дышащей в затылок смерти.

Рогачёвский район, урочище Лисьи Норы

19 июня 1942 года

Монотонный, устрашающий гул двухмоторной «Рамы» давил на уши сквозь серую сетку дождя. Самолет кружил где-то высоко за облаками, но звук его моторов не давал забыть: немцы уже взяли след и идут по пятам.

Я завалился на мокрый мох, отбросив костыль в сторону. Подтянул к себе ППШ, привычно дернул барабанный диск — сидит плотно, без люфта — и сдвинул пуговку предохранителя на рукоятке затвора. Справа от меня, хрипло и часто дыша, плюхнулся Максимка. Парень дрожал — то ли от сырости, то ли от колотящего по ребрам адреналина, но запасные диски выложил перед собой на брезенте аккуратно, в ряд.

— Не трясись, Максим, — негромко бросил я, не отрывая взгляда от уходящей в серую хмарь гати, скрытой под темной болотной водой. — Лежи ниже. Пока немцы на чистое не выйдут, голову не поднимай.

Слева лязгнули сошки пулемета — один из бойцов Лебедева угнездился за корнями упавшей березы. Сам майор залег чуть позади, держа под прицелом выход с гати.

Долго ждать не пришлось. Сквозь шелест дождя пробились чужие голоса, треск ломающихся веток и скрип несмазанных колёс телег.

Пулеметчик рядом со мной напрягся, перехватил рукоять поудобнее. Лебедев резко вскинул к глазам бинокль, вглядываясь в кромку леса. Секунда, две…

— Отставить огонь! — вдруг отрывисто скомандовал Лебедев, опуская бинокль. — Наши идут! Тарасовцы! Стволы убрать, по своим полоснете! Пулеметчики — сектор обстрела на опушку, прикрыть отход! Остальным рассредоточиться, не кучковаться на позициях! «Рама» висит, сейчас нас минами накроют! Подрывникам — приготовить заряды! Как только последний сойдет с гати — рвать к чертовой матери!

Они вывалились из тумана внезапно. Сначала — с десяток оборванных, измазанных в торфе с ног до головы бойцов. Они бежали, по колено проваливаясь в болото, оскальзываясь на скрытых под водой бревнах гати, падая, вскакивая и снова бросаясь вперед. Оружие болталось на ремнях, на перекошенных лицах застыл животный ужас. Остатки батальона бежали в слепой панике, окончательно потеряв строй и дойдя до крайнего предела.

За ними из дождя выкатились повозки. Загнанные лошади с дикими, выкатившимися глазами хрипели, едва ступив на скрытый под водой настил. Тяжелые телеги с ранеными тут же начали крениться, колеса соскальзывали с бревен в трясину. Еще немного — и застрянут намертво, перегородив путь, утащив на дно и людей, и животных. Задние уже напирали на передних. Кто-то споткнулся, упал в черную воду прямо под копыта, раздался истошный вопль. На узкой тропе мгновенно образовалась давка — мертвая пробка, в которой все могли остаться навсегда.

— Телеги бросить!! — рявкнул Лебедев, рывком поднимаясь из-за укрытия. Его голос ударил тяжело и властно, перекрывая гвалт и ржание лошадей. — Увязнете, мать вашу! Раненых на руки! Лошадей выпрягать и вести в поводу! Проходить на ту сторону острова! Не скапливаться! Кто остановится на проходе — расстреляю лично! Бегом!

Холодная ярость чекиста сработала отрезвляюще. Толпа ломанулась дальше, вглубь островка, на ходу вытаскивая стонущих раненых. Колонна, в которой теперь вперемежку шли наши партизаны и вчерашние шуцманы, втягивалась на твердь грязным, кровавым потоком.

Глядя на мелькающие в этой массе обрывки чужой униформы, я поймал себя на тяжелой мысли. Все эти шуцманы теперь здесь, переходят на эту сторону, оказываясь у нас за спиной. Ударят ли они в любой миг, если дрогнут перед идущими по пятам немцами? Никто этого не знал. Но выбора, по сути, не оставалось. Только уповать на Бога и надеяться, что гнили среди них нет, и драться они будут по-настоящему, на нашей стороне.

— Телеги на бок! Баррикаду делай! — вдруг сориентировался кто-то из наших взводных, понимая, что три сотни человек быстро по этой узкой кишке не прогнать.

Несколько партизан вместе с подоспевшими шуцманами навалились на брошенные повозки. Скрипнуло дерево, и тяжелые телеги рухнули на бок по краям настила. Из толстых досок днища получился надежный щит от пуль, а посередине оставили узкий проход — ровно такой, чтобы бегущие позади свои успели проскочить за укрытие.