Партизанская зона

15 июня 1942 год

Мы ввалились в нашу партизанскую зону, когда лес уже накрыло густыми сумерками.

Лагерь после дневного налета выглядел весьма потрепанным. Взрывными волнами навело все же немало шороху: повалило несколько шалашей, посрывало растяжки маскировочных навесов из лапника, а землю густо усеяло сбитыми ветками и хвоей. В воздухе висел запах сырой земли и горелого дерева.

Но, несмотря ни на что, жизнь на стоянке продолжалась. Мирные уже начали потихоньку возвращаться из глубины острова. Дед Макар, уводивший их в топи, привел первых обратно, как только стихла стрельба, — бой мы выиграли, и отсиживаться дальше в холодных щелях смысла не было. Люди хмуро разбирали завалы. А детвора, еще напуганная недавними взрывами, сидела непривычно тихо, пугливо жмясь кучками поближе к взрослым и вздрагивая от каждого громкого стука топора или треска отбрасываемых веток.

Наше появление заметили сразу. Стук топоров стих. Люди оборачивались, вглядываясь в изможденные, черные от болотного торфа лица бойцов. По лагерю прошел едва уловимый, коллективный выдох облегчения: вернулись. Живые. На нас косились с надеждой, словно само наше возвращение с оружием в руках гарантировало, что теперь все будет хорошо.

Кузьмич, кашеваривший у котлов, застыл с поднятым половником. Он напряженно вглядывался в процессию с носилками, силясь рассмотреть из-за кустов, кто именно лежит под окровавленными плащ-палатками. Петька с Акимом, собиравшие разбросанный взрывом хворост у поваленного ствола, разом вскочили с места и бросились к нам навстречу.

В этот же миг к нам из кустов молнией вылетел Гром. Он подскочил прямо ко мне, с разбегу ткнулся носом в ладонь, быстро, с тревогой обнюхивая запах чужой крови на форме, а затем радостно и тяжело забил хвостом. Следом выскочила и Астра — она безошибочно нашла в толпе Лизу, бросилась к ней в ноги и принялась тонко, преданно поскуливать от радости, подставляя голову под ее поглаживания.

Чуть в стороне дед Рыгор перехватил за рукав кого-то из бойцов Белого. Я не слышал их разговора из-за собачьего лая и людского гомона, но видел, как старик тревожно заглянул партизану в глаза, задав какой-то короткий вопрос. Боец ничего не ответил — лишь мрачно кивнул, сжал челюсти и молча двинулся дальше.

Раненых сразу понесли к санчасти. Она располагалась немного на отшибе, и ее удачно прикрыло толстыми стволами сосен, так что медицинскую землянку взрывной волной почти не задело.

Навстречу нам тут же выскочила Марыська.

— Сюда, быстро! Тяжелых вперед! — скомандовала она, решительно откидывая тяжелый полог землянки.

За ее спиной, на ходу подхватывая вываренные бинты и котелки с горячей водой, тут же засуетились Нина и Зося. Здесь у них начиналась другая война — за то, чтобы отбить у смерти тех, кого мы успели донести.

Мелькнула мысль, что мне бы тоже следовало сменить повязку, пропитанную болотной жижей и сукровицей, но я решил, что нога подождет. Увидев, что Лебедев, Белый и Тарасов уже проследовали к штабной землянке, я направился прямиком за ними.

По пути к штабной землянке я краем глаза зацепил Филипка. Он терся у поленницы, делая вид, что собирает хворост. Но вел он себя странно: глазки так и бегали по сторонам, плечи напряжены. Заметив мой тяжелый взгляд, он суетливо замер, изобразил на лице кривую, натянутую улыбку и угодливо кивнул. Я лишь хмуро отвернулся — не до этого убогого сейчас было.

Опираясь на костыль, я откинул тяжелый полог штабной землянки и опустил на дощатый стол трофейный стальной короб немецкой рации. Следом лег измазанный грязью и кровью журнал радиограмм.

В землянке тускло чадила керосиновая лампа. Лебедев склонился над затертой картой. Белый хмуро курил у опорного столба, рядом на лавке уже сидел Тарасов.

— Их радист успел отстучать квадрат перед смертью, — коротко доложил я, опускаясь на скрипучий чурбак и вытягивая гудящую ногу. Костыль прислонил к стене.

Лебедев тут же сгреб журнал, быстро пробежал глазами по колонкам шифров и мрачно кивнул.

Особист помолчал, потом окинул нас суровым взглядом. Достал кисет, неторопливо свернул самокрутку. Чиркнула спичка, на секунду резче обозначив жесткие морщины на лице.

— Значит, так, — голос Лебедева был спокоен и тверд. Он посмотрел на Тарасова, вводя его в курс дела: — Времени на раскачку не осталось. С тяжелыми на руках мы далеко не уйдем. Тарасов, отправляй связных. Всем соседним секретам и дальним заставам — немедленно сниматься и стягиваться сюда, в одну точку. Как и договаривались, превращаем лагерь в укрепрайон. Начинаем прямо сейчас.

— С одними гранатами против брони? — тихо спросил я. Опыт прошлых жизней кричал мне, что это самоубийство. — Зенитки по всему периметру не растащишь, а у них танкетки. Встанут на твердом грунте вне зоны броска — и просто раскатают нас из пулеметов.

Вместо ответа Лебедев достал из гимнастерки сложенный тетрадный листок.

— Москва пришлет посылку. Завтра ночью пойдет транспортник. Сбросят ПТРД и тол.

Он развернул расшифровку и ткнул прокуренным пальцем в карту:

— Условие одно. Ровно в два часа ночи на этой точке мы должны выложить сигнальные костры в форме буквы «Т». Ошибиться нельзя…

Снаружи, прямо за бревенчатой стеной землянки, у самого вентиляционного оконца хрустнула ветка. Следом раздался торопливый, шуршащий звук осыпающейся земли, словно кто-то резко отшатнулся от стены.

Я напрягся, рука сама легла на рукоять автомата. Тарасов бесшумно скользнул к выходу и рывком откинул тяжелый полог. Никого. Только небрежно брошенная охапка хвороста валялась у самой стены.

— Видать, собаки ваши бегают, — хмуро бросил Тарасов, возвращаясь на место.

Но напряжение в воздухе уже повисло. Я переглянулся с Лебедевым — тот недоверчиво прищурился. Какие к черту собаки?

— Ладно, ближе к делу, — я инстинктивно понизил голос почти до шепота. — Времени в обрез. Если сбросят грузовые контейнеры, в руках эту тяжесть по бурелому мы не утащим.

— Группу к квадрату высадки поведу я, — решительно заявил Белый. — Возьму с собой двенадцать человек, самых крепких.

— Подготовим носилки из жердей и плащ-палаток, — добавил я, прикидывая логистику. — Веревок надо собрать по максимуму. Лес густой, волоком там ничего не протащить, придется всё на плечах переть.

Лебедев медленно поднял голову и смерил меня долгим, тяжелым взглядом. В его прищуре читалось откровенное подозрение. И я конечно понимал почему. Моя юная морда никак не вязалась с той уверенной хваткой и холодной расчетливостью, с которой я сейчас рассуждал. Но вслух особист ничего не сказал, лишь желваки скрипнули на скулах.

— Костры, — холодно вставил Лебедев, ткнув карандашом в квадрат высадки. — Разводить только в глубоких ямах. Чтобы с неба летчик видел чисто, а по земле свет не стлался. Иначе любой немецкий патруль срисует зарево за пять километров. Секреты выставим полукольцом, метрах в трехстах от точки.

— Принимаем груз, тут же гасим огонь, — подхватил Тарасов. — Ящики, если слишком тяжелые, вскрываем на месте, перегружаем в вещмешки. Пустую тару и парашюты топим в болотах.

— Обратно надо идти другой тропой и след путать лапником, — подытожил я. — Если фрицы услышат гул транспортника, у нас будет от силы полчаса до того, как они стянут туда зондеркоманду.

Утряся детали, мы вышли наружу.

— Белый! — Лебедев остановился и вполголоса, жестко бросил командиру. — Приглядывайте за своим Филиппком. А то сейчас суматоха начнется, как бы этот инвалид не испарился. Глаз с него не спускать, чтоб под ногами не путался и никуда не влез.

Я невольно поискал упыря взглядом. Нашелся он быстро — терся на краю лагеря возле поленницы, неловко собирая хворост. Рядом маячил молодой боец Лебедева, а чуть поодаль возился дед Макар. Вроде всё под контролем.

Лагерь тем временем уже гудел, готовясь к ночной работе: бойцы таскали ящики с патронами, рыли ячейки в сухой земле, рубили жерди для перекрытий и будущих носилок. Воздух звенел от коротких команд и лязга затворов. Суета нарастала.