— Мартын! — я до боли в суставах вдавил спусковой крючок, длинной очередью всаживая остатки диска в кусты, откуда мелькнула вспышка. Рядом плюхнулся в грязь подоспевший Максимка и тут же всунул мне в руку новый полный барабан.

Сам же Мартын вынырнул, отплевываясь от грязной воды. Левый рукав его намокшей гимнастерки стремительно пропитывался кровью — пуля пробила плечо. Но парень пошатнулся, яростно зашипел сквозь зубы и здоровой рукой снова мертвой хваткой вцепился в воротник Белого.

— Терпи, сынок! Тяни! — заорал Тарасов, не отрываясь от прицела своего автомата.

Они вывалились на сухой берег Лисьих Нор, тяжело дыша, перемазанные кровью, болотной ряской и торфом. Бойцы тут же подхватили Белого и раненого Мартына, оттаскивая их глубже в оборону, за толстые сосен. Я откинулся на спину, тяжело переводя дух. Вытащили.

Белого бережно, насколько это было возможно, опустили на ковер из промокшего мха в самом центре островка. Мутная болотная вода ручьями стекала с его одежды, смешиваясь с густой, темной кровью.

Тем временем у нас за спиной основные силы батальона спешно покидали Лисьи Норы. Оставаться здесь было смертельно опасно. Нужно было срочно уходить и подрывать гать, пока немцы не подтянули резервы. Батальон уходил дальше в болота, унося легкораненых и скудную поклажу. На берегу оставались только мы — небольшая группа прикрытия, обязанная любой ценой удержать егерей и дать своим время на отход.

Подскочивший санитар из числа перебежчиков лихорадочно распорол ножом остатки гимнастерки и замер, опустив окровавленные руки. Рана была тяжелой — следы разрыва и серьезные повреждения, явно от минометного поражения.

Я подошел ближе. Следом, расталкивая сгрудившихся бойцов заслона, шагнул Лебедев.

Особист остановился над раненым. Он окинул тяжелым, нечитаемым взглядом изорванного, истекающего кровью партизанского командира.

— Санитар, — хрипло бросил подошедший Тарасов, глядя на лицо друга. — Жить будет⁈

Санитар поднял на комбата отчаянный, виноватый взгляд и покачал головой.

— Не вем, пане капитан. Бардзо тяжелый. Внутренности… Ежели до утра дотянет — цуд бендзе, чудо. Тут хирург потшебен, а у меня тылько бинты и йод.

Белый с трудом приоткрыл глаза. Его взгляд сфокусировался на Лебедеве. Партизан попытался криво усмехнуться, но из-под губ вышел только хрип.

Лебедев медленно, словно нехотя, опустился на одно колено прямо в кровавую грязь. Особист протянул руку и крепко, по-мужски сжал ледяную ладонь Белого.

— Спасибо, командир, — тихо, но твердо произнес майор госбезопасности. В его взгляде появилась редкая, почти невозможная для него твердость — уважение. — Мы этого не забудем. Держись.

Тяжелую сцену разорвал громовой рык Рокотова. Кадровик не тратил время на эмоции. Он видел то, чего в суматохе заметили не все: гибель минометных расчетов породила хаос в рядах егерей. Немецкий берег на время замолчал, переваривая внезапный удар с тыла. Это было окно возможностей, всего на несколько минут.

— Расчеты тяжелого оружия — к бою! — голос Рокотова перекрывал шум дождя.

Бывшие шуцманы, увидев, что минометы больше не угроза, отреагировали с яростью. На укрытия из гнилых стволов легли винтовки и автоматы. Рядом лязгнули затворами два «Максима» на станках, которые они перегнали через гать.

— Ориентир — опушка за болотом! По кустам и скоплениям пехоты! — Рокотов махнул рукой. — Огонь!

Островок содрогнулся. Станковые пулеметы ударили длинными очередями, выкашивая подлесок. Оставшиеся стволы батальона соединились в единый огненный шквал.

Егеря, оказавшиеся под этим огнем без поддержки минометов, не выдержали. Мы видели, как серые фигуры мелькали между деревьями, оттягиваясь в глубь леса. Огневая дуэль оказалась выиграна. Батальон показал зубы, заставив элиту вермахта отступить. Но все понимали: это отступление временное. Немцы перегруппируются, подтянут новые силы, и в следующий раз они не допустят ошибок.

Грохот выстрелов постепенно стихал. Эхо еще долго гуляло по болотным топям, но с немецкого берега не доносилось ни звука. Каратели откатились, затирая раны и перегруппировываясь после яростного отпора.

Но обольщаться никто не собирался. Все мы, от зеленого Максимки до прожженного Лебедева, прекрасно понимали: это лишь короткая передышка. Затишье перед настоящей бурей.

— Прекратить огонь! Беречь патроны! — хрипло скомандовал Рокотов, отирая грязной рукой лицо. Ствол его трофейного автомата дымился.

Лебедев тяжело поднялся в полный рост. Он бросил взгляд на затянутое свинцовыми тучами небо, из которого продолжал сеять мелкий дождь. Надвигались сумерки.

— Сворачиваемся, — голос майора прозвучал негромко, но приказ разнесся над всем островком. — Держать эту лужу смысла больше нет. Скоро они опомнятся, подтянут артиллерию. Уходим.

Тарасов, сидевший на корточках возле раненого Белого, мрачно кивнул и поднялся.

— Вязать носилки из плащ-палаток и жердей! — скомандовал комбат. — Тяжелых потащим на себе.

Начались лихорадочные сборы. Островок, усеянный блестящими стреляными гильзами, изрытый пулями и залитый кровью, зашевелился. Перебежчики, окончательно ставшие теперь частью нашего отряда, спешно разбирали тяжелые пулеметы, чтобы нести их на плечах.

Для Белого соорудили крепкие носилки из двух толстых сосновых слег и куска брезента. Четверо рослых партизан бережно подняли его. Лицо командира сливалось по цвету с серой тканью, глаза были плотно закрыты, грудь едва заметно вздымалась. Рядом с ним, кривясь от боли, но упрямо сжимая винтовку здоровой рукой, вышагивал Мартын.

Лебедев обернулся к кадровику:

— Рокотов, твой взвод в арьергарде, — распорядился майор. — Отходите последними. Гать нужно подорвать. Минируйте за собой вход всем, что есть. Растяжки, гранаты — сделайте так, чтобы немцы здесь ноги переломали, если сунутся следом.

— Сделаем, товарищ майор, — коротко кивнул кадровик, уже раздавая команды своим людям.

Я перехватил костыль, с трудом вытащил ногу из чавкающей грязи и пристроился в середине колонны, рядом с бледным, хмурым Максимкой.

Спуск на следующую гать, ведущий обратно, был узким и скользким. Батальон втягивался в него медленно, тяжело. Люди шли след в след, глухо матерясь, когда ноги соскальзывали в топь. Дождь смывал следы крови с бревенчатого настила, унося их в черную болотную воду.

Я шёл, машинально переставляя костыль, и слушал тяжёлое дыхание десятков людей за своей спиной. До дальней гряды, где нам предстояло провести фильтрацию бывших шуцманов, было ещё несколько часов выматывающего марша по болотам. Мы вели за собой новые силы, спасённые из захлопнувшегося капкана, но призрак смерти всё ещё неотступно дышал нам в затылок.

Лес постепенно проглатывал длинную, извивающуюся колонну. Мы уходили в сгущающуюся тьму, оставляя позади Лисьи Норы — место, где мы чудом избежали гибели, и где война навсегда перечеркнула прежние счёты.

Рогачевский район, Дальняя гряда

20 июня 1942 года

К Дальней гряде мы вышли далеко за полночь. Весь путь шли по горло в чёрной воде, по жердям и по гатям. Последние километры я уже не помнил, только жижу под ногами да Максимку, который тащил меня под локоть. Сам я давно бы навернулся: костыль то и дело уходил в жижу по самое древко, а на скользких корнях нога ехала так, что порой дух вышибало.

И вот наконец мы дошли. Гряда поднималась из болота длинным горбом, сухая, поросшая старым ельником. Под ногами мягко спружинил мох, пропитанный водой, и после гати эта зыбкая твёрдость показалась мне слаще любой перины. Пахло смолой, прелой корой и дымом от самокруток, которые кто-то прятал в рукавах. Костры разводить было нельзя, и люди грелись как могли: жались друг к другу спинами, совали руки под мышки, зарывались в мох.

Те, кто пришли первыми, уже валились где стояли. Шуцманы спали вповалку, кто сидя, кто привалившись к стволам, кто прямо на мокром мху, подложив под голову ремень с подсумками. Над ними стоял храп и тяжёлое, сиплое дыхание, а от мокрых мундиров поднимался пар. Другие всё ещё выходили из темноты, по одному, по двое, и садились, не выбирая места. Топи держали остров со всех сторон не хуже колючей проволоки: чужой сюда не сунется, да и свой не всякий дойдёт.