Дед Рыгор трясущимися руками взял одну газету, бережно разгладил ее на колене, откашлялся и громко, с торжественной расстановкой, начал читать сводки Совинформбюро. Вокруг него мгновенно образовалась абсолютная тишина.

— От Советского Информбюро… Утреннее сообщение пятнадцатого июня, — голос старика дрогнул, но тут же окреп, налился силой. — В течение ночи на пятнадцатое июня на фронте ничего существенного не произошло. На Севастопольском участке фронта наши войска продолжали отбивать ожесточенные атаки противника. Защитники Севастополя с беззаветным мужеством уничтожают живую силу и технику врага, нанося немецко-фашистским захватчикам огромные потери…

Дед перевел дух и, прищурившись, нашел глазами следующий абзац. Его голос зазвучал еще торжественнее:

— Партизанский отряд, действующий в одном из оккупированных районов, совершил смелый налет на вражеский гарнизон… Уничтожено до роты гитлеровцев, сожжены склады с горючим и продовольствием. Слава бесстрашным советским партизанам!

Люди слушали, затаив дыхание, и на глазах у многих суровых мужиков блестели слезы. Севастополь держался. И там, в Москве, знали, что и они здесь, в дремучих лесах, тоже бьются насмерть.

Я стоял в стороне, опираясь на костыль, и чувствовал, как отпускает тугой ледяной узел в груди. Мы получили оружие. Мы получили весточку с Родины. А значит, мы еще поборемся. Впереди нас ждала операция «Приток», но сегодня в нашей зоне был настоящий, неподдельный праздник.

Партизанская зона

17 июня 1942 год

Этот вечер выдался в лагере шумным, суетливым и, впервые за долгие месяцы, по-настоящему сытым. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая верхушки сосен в теплое золото, но спать пока никто даже не собирался. Эйфория от полученного оружия сменилась куда более приземленной, хотя и не менее острой радостью — Кузьмич распаковывал провизию с Большой земли.

Возле полевой кухни висел густой, одуряющий запах настоящего мясного варева. Завхоз, вымазанный сажей, порхал над котлами с таким задором, словно помолодев лет на десять.

— Соль, братцы! Крупная! — ликовал Кузьмич, бережно пересыпая серые кристаллы из ладони в ладонь, словно это был жемчуг. — Тушенка! Банки поглядите какие тяжелющие, в смазке! А крупа-то, братцы, красота какая! Ячный концентрат брикетами… Ах, да чистое золото!

Он щедро, не жалея, бухал в кипящую воду мясные консервы, и над вечерней поляной плыл аромат, от которого у изможденных людей сводило скулы. Праздник наш выдался на редкость щедрым — даже вечно прижимистый Кузьмич понимал, что иногда людям нужно давать послабление и радовать их от души. Партизаны, беженцы, кадровики Рокотова — все перемешались у костров. В этот вечер забылись все прежние раздоры. Люди оживленно гудели, толпились в нетерпеливой очереди у казанов, радостно звеня кружками, котелками, мисками и ложками.

Я сидел на грубо выструганной лавке рядом с Мартыном и Игнатом. Костыль валялся рядом в траве, а ладони приятно обжигал алюминиевый котелок с горячей наваристой похлебкой. Игнат, зачерпнув варево деревянной ложкой, отправил ее в рот, смешно зажмурился и аж глаза закатил от удовольствия.

— У-у-у, братцы… — громко причмокивал он, утирая свои редкие юношеские усы. — Какая вкуснотища-то! Чисто царский обед! Жить будем!

Народу за последние дни в лагере прибавилось изрядно, посуды на всех катастрофически не хватало. Вон, Петька с Акимом вообще наворачивали из одного котелка на двоих. Упали на колени прямо перед широким пнем, водрузили на него посудину и только ложками стучали, не отрываясь и не глядя по сторонам. А у котлов Кузьмича всё еще толпилась очередь — переминались с ноги на ногу, облизывались и глотали слюну, жадно вдыхая сытный аромат разогретой тушенки.

Я выскреб ложкой дно и огляделся. Неподалеку стоял еще не евший дед Макар, которому не досталось посуды. Подхватив костыль, я поднялся, сполоснул котелок водой из фляги и протянул его старику. Тот благодарно кивнул, принимая посудину.

Я немного потоптался на месте, разминая затекшую ногу, и тут краем глаза заметил движение в тени деревьев.

Двое рослых бойцов из отряда Белого крутились возле фанерного ящика с медикаментами, который еще не успели отнести в лазарет. Один из них, воровато оглянувшись по сторонам, потянулся к толстостенной бутыли темного стекла с медицинским спиртом. Горлышко ее было густо залито сургучом, а сама она еще наполовину торчала из спасительной древесной стружки, уберегшей стекло при ночном сбросе.

— А ну, убрали грабли! — с нажимом произнес я, шагнув к ним.

Бойцы вздрогнули от неожиданности и обернулись.

— Да ладно тебе, Стёпка, — попытался отшутиться один, кривя губы в заискивающей ухмылке. — Праздник же. С Большой земли весточка. Мы ж по чуть-чуть, для сугрева крови…

— Я кому сказал, — жестко отрезал я, и рука сама легла на приклад висевшего на плече ППШ. — Вам в ночь выдвигаться. У нас операция на носу, где от каждого сотни жизней зависят, а вы о пойле думаете? Еще раз увижу — лично Белому доложу. А он с вами нянчиться не станет, за такое быстро к стенке поставит.

Бойцы побледнели, осознав, что шутки кончились, и, зло переглянувшись, ретировались к котлам.

— Марысь! — негромко окликнул я фельдшера, суетящуюся неподалеку. — Прибери-ка ты спирт от греха подальше. Припрячь хорошенько, чтоб на глаза никому не попадался. И чтоб ни капли без приказа, лады?

Марыська молча кивнула, подхватила бутыль и торопливо унесла к себе в санчасть.

Я двинулся следом и остановился у медицинского навеса. Сумерки уже сгущались, под кронами деревьев становилось серо, но на пеньке сидела Нина, бережно расстелив на коленях свежий номер «Правды». С двух сторон к ней прижались Аким и шмыгающий носом Петька. Они щурились, силясь разглядеть в тускнеющем свете газетный шрифт.

Аким, нахмурив белесые брови, водил грязным пальцем по крупному заголовку сводки Совинформбюро.

— Ф-ф-а… Фаш… — пыхтел мальчишка, сбиваясь на сложных буквах.

— А я вот эту знаю! — радостно встрял Петька, тыча пальцем в лист. — Это буква «А»! Как крыша у шалаша! А вот эта — палка с черточкой… забыл.

Рядом, привалившись спиной к стволу сосны, стояла Лиза. Она задумчиво следила за этой сценой, на ее щеках наконец-то заиграл здоровый румянец от горячей сытной еды. Лиза перевела взгляд с детей на меня, негромко вздохнула и грустно улыбнулась. Затем отстранилась от дерева, подошла ближе и тихо произнесла:

— Дичают ведь пацаны, Степа. Растут в лесу, как волчата. Оружие по щелчку затвора узнают, а как буквы пишутся — забывают. Война войной, а грамоте учить надо.

— Предлагаешь школу открыть? — я усмехнулся, хотя идея была абсолютно здравой. — Прямо под соснами?

— А хоть бы и под соснами, — серьезно ответила Лиза. — Потом, как обживемся да обустроимся основательно, можно будет и настоящую школу срубить. А пока — пусть так. У нас вон беженок сколько пришло. Наверняка кто-то из женщин до войны учительницей был. Газеты теперь есть, бумага какая-никакая. Пусть хоть по часу в день с малышней сидят. И дети при деле, не путаются под ногами, и польза.

Я согласно кивнул. Жизнь должна продолжаться даже в этом торфяном аду.

Идиллию прервал скрип досок штабной землянки. Полог откинулся, и на пороге появился Лебедев. Особист, не теряя ни минуты, выцепил взглядом только что поевшего Белого и коротким жестом велел ему зайти внутрь. Понятно было: тянуть нельзя — нужно ввести командира в курс дела по поводу начала операции.

Минут через пятнадцать полог снова откинулся. Белый вышел наружу, машинально пряча что-то в карман. Лицо у него было усталое, при этом глаза как-то лихорадочно блестели. Он достал кисет, закурил и, заметив меня, едва заметно кивнул в сторону зарослей орешника, подзывая.

Я неторопливо заковылял за ним.

— Ну и дела, — выдохнул Белый вместе с густым клубом махорки, когда мы оказались вне пределов слышимости. — Думал, хоть сутки нам дадут перевести дух. Ан нет, прут уже гости. Быстро подполье сработало.