В этот миг мимо поляны, гремя двумя пустыми закопченными ведрами, неторопливо брел партизан из тарасовских — дядя Миша, мужик лет пятидесяти, с хитрым прищуром и бородой лопатой. На нем была распахнутая на волосатой груди немецкая плащ-палатка, перепоясанная обрывком веревки, и трофейные, не по размеру широкие галифе.

Навстречу ему чеканным шагом вышел старший сержант из рокотовских — крепкий, как дубовый пень, с идеально подогнанной амуницией и свирепым взглядом.

Дядя Миша мазнул по нему равнодушным взглядом и пошел было дальше, но тут над поляной грянуло:

— Эй, боец! — рявкнул сержант с такой луженой дурью, что дядя Миша от неожиданности аж подпрыгнул на месте, оглушительно звякнув ведрами, и тут же забористо, в три этажа выматерился.

— Ты почему в таком виде по расположению части шатаешься⁈ — продолжал надрываться армеец. — Что за махновщина⁈

Отдышавшись после испуга, дядя Миша медленно, с показательным кряхтением поставил ведра на землю. Повернулся к сержанту, сдвинул на затылок засаленную кепку и с искренним недоумением почесал бороду.

— Части? — переспросил он густым, окающим басом. — Какой части, сынок? Я, кажись, целенький иду, не по частям.

Партизаны на бревнах радостно загоготали.

Сержант побагровел, шагнул к дяде Мише вплотную и навис над ним.

— Отставить смешки! Ремень где⁈ Почему одет не по форме? И почему старшему по званию честь не отдаешь, чучело лесное⁈

— А кому тут честь отдавать-то? — добродушно прищурился партизан, ничуть не испугавшись. Он обвел рукой частокол сосен. — Кабанам диким, что ли? Или вон, сохатому давеча честь отдать забыл, так он обиделся, в чащу ушел. Ты, командир, кричалку-то свою прикрути. А то от твоего ора у нас тут кукушки заикаться начнут.

— Я тебя сейчас на губу отправлю, контра! — взревел уязвленный сержант и сгреб дядю Мишу за ворот немецкой плащ-палатки.

Веселье на поляне мгновенно испарилось. Партизаны, еще секунду назад хохотавшие до слез, вдруг слаженно и бесшумно поднялись с бревен. Щелкнули затворы пары трофейных автоматов. В руках у кого-то мелькнул длинный финский нож. Рокотовские бойцы тут же побросали свои тряпки, вскакивая и хватаясь за винтовки. Воздух сгустился так, что, казалось, чиркни спичкой — рванет.

Я уже хотел было вмешаться, но в этот миг над поляной раздался властный, раскатистый голос:

— А ну, ша!

Из-за штабной землянки, на ходу застегивая портупею, вышел Тарасов. Следом за ним, нахмурив брови, вышагивал Рокотов.

Тарасов неторопливо подошел к сержанту, который всё еще держал дядю Мишу за ворот, и тяжело положил свою огромную ладонь ему на плечо.

— Пусти мужика, сынок. А то тебе сейчас эту руку по самый локоть отхватят.

Сержант нехотя разжал пальцы. Рокотов, оценив обстановку, встал рядом со своим бойцом.

— Товарищ командир, — холодным тоном процедил старлей, глядя на Тарасова. — Мой сержант сделал справедливое замечание. Ваши люди распущены. Дисциплина начинается с внешнего вида и точного соблюдения воинского устава. Если мы позволим им так выглядеть и вести себя, мы превратимся в банду.

Тарасов долго смотрел на Рокотова. Затем перевел взгляд на выбритого до крови солдатика, на начищенные винтовки и, наконец, на сияющую бляху ушастого мальчишки. Внезапно Тарасов громко и раскатисто загоготал.

— В банду, говоришь? — Тарасов подошел к молоденькому бойцу, взял его за ремень и повернул так, чтобы на латунную звезду упал солнечный луч. Бляха вспыхнула ярким, слепящим зайчиком.

— Вот это, Женя, — Тарасов перестал смеяться и посмотрел Рокотову прямо в глаза, — не дисциплина. Это мечта немецкого снайпера. В лесу эта твоя бляха блеснет за полкилометра. И твой пацан ляжет с пулей в животе, даже не поняв, откуда прилетело.

Тарасов ткнул пальцем в сторону солдат с котелками.

— А бритвы ваши тупые в ледяной воде? Без мыла? У нас мужики порой неделями в болотах сидят, любая царапина сразу гнить начинает, а ты им лица в кровь скрести заставляешь.

Командир обвел рукой своих оборванных, бородатых партизан, которые уже опустили оружие и спокойно наблюдали за начальством.

— Здесь лес, Женя, а не плац. И плащ-палатки немецкие они носят не от лени, а потому что те воду не пускают. И бороды растят, чтобы лицо в засаде не мерзло и комары не так жрали. Здесь устав простой: оружие должно бить без осечки, ноги должны быть в тепле, а сам ты должен сливаться с грязью и не отсвечивать. Усвоил, старший лейтенант?

Рокотов стоял ровно, желваки на скулах так и ходили. Видно было, как его от этой мужицкой, «лесной» правды откровенно корежит — устав в кровь въелся намертво. Но, к счастью, совсем уж дураком старлей не был. При всей моей нелюбви к нему, приходилось признать: упертый, да, но не слепой. Понял, что Тарасов дело говорит.

— Продолжать обслуживание оружия! Без фанатизма! — наконец бросил Рокотов своим людям, так и не посмотрев на Тарасова. — Бляхи затереть золой. Бритье отменяю.

Партизаны одобрительно загудели, возвращаясь на свои бревна. Дядя Миша подхватил ведра, подмигнул красному как рак сержанту и неторопливо пошагал к ручью.

Я, всё это время стоявший в тени деревьев, тихо усмехнулся. И как, спрашивается, эти армейцы со своими сияющими бляхами да парадными замашками целый год по лесам ухитрились протянуть? Чудо, не иначе. Ничего, лес их быстро обстрогает. Тут выбор невелик: либо ты переступаешь через устав и учишься местной науке, либо болото тебя просто сожрет. И, кажется, Рокотов начал это понимать.

— Эй, Степан! — окликнул меня Тарасов, заметив у деревьев. — Давай в штаб. Лебедев нас собирает. Пора нам с тобой и с Евгением, — он кивнул на насупившегося Рокотова, — над картами покумекать. Разговор есть не для лишних ушей.

Я зачерпнул у полевой кухни кружку горячего брусничного взвара, наскоро сполоснул лицо ледяной водой из умывальника и направился к штабной землянке.

Когда я вошел, Лебедев, Тарасов и Рокотов уже сидели над развернутой на дощатом столе километровкой. Брезентовый полог на входе откинули, чтобы впустить внутрь бледный утренний свет. В тесном укрытии слоями висел густой махорочный дым — командир с особистом курили одну за одной, пепельница из обрезанной гильзы была с верхом забита окурками.

Лебедев, упираясь мрачным взглядом в карту, сразу приступил к делу:

— Дела дрянь, товарищи. Утром вернулась дальняя разведка. Из троих вышел только один — двоих ребят положили у шоссе. Немцы уже стягивают силы, занимают рубежи. По ночам к станции непрерывно шла техника, а сейчас она уже разворачивается вдоль опушек. Боец докладывает, гул стоял такой, что земля дрожала. Точное количество брони засечь не успели, напоролись на дозор, но суть ясна: они уже приступили к делу. Кольцо сомкнулось, все выходы из леса блокируются.

Он выдержал паузу, обвел нас покрасневшими от недосыпа глазами и добавил:

— Но есть и другие вести. Связная из Бобруйска ночью передала подтверждение. Операция «Приток» переходит в финальную фазу. Завтра шуцманшафт-батальон, стоящий в гарнизоне под Рогачевом, снимается с позиций. Послезавтра их должны были кинуть в авангарде на прочесывание нашего леса. Но командир батальона подтвердил готовность: они по-тихому пускают в расход немецких инструкторов и особо преданных Рейху, забирают обоз, боекомплект и выдвигаются в нашу сторону.

Лебедев склонился над картой, постукивая по ней карандашом.

— Действуем, как и обсуждали. Наш человек, который их поведет, в самый последний момент меняет точку рандеву и уводит их на новые координаты. А на ту точку, которую изначально передали со связной, мы сажаем боевую группу. Если это всё-таки подстава, и вместо перебежчиков туда припрутся немцы — группа должна выяснить это, навязать бой, перебить их авангард и отойти.

Рокотов, сидевший на перевернутом снарядном ящике, резко выпрямился, словно его ударили хлыстом по спине.

— Не понял. Батальон вооруженных полицаев? В нашу зону⁈ — голос старлея звякнул металлом. — Товарищ майор, это чистой воды самоубийство! Точку вы поменяете, допустим. Но они всё равно окажутся в нашем тылу! Да они нас вырежут, как только стемнеет! Это классическая мышеловка СД. Забросить к нам ударную часть под видом перебежчиков, чтобы они ударили в спину, когда немцы пойдут в атаку!