— Ну как же так⁈ — возмутился Мартын, не выдержав. — Там же наши! Как мы их бросим⁈ Просто сидеть тут, знать, что там происходит, и ничем не помочь⁈

Лебедев нехорошо зыркнул на него, осаживая одним взглядом. А потом перевёл холодные глаза на меня.

— Догоним, говоришь? — криво усмехнулся майор, кивнув на мою ногу. — С раненой ногой ты за егерями по болотам прям поскачешь? Герои, мать твою…

Он сплюнул под ноги.

— Я своих людей туда не поведу. У меня тут всего пятеро бойцов, ну и вы… желторотые. Куда мы против егерей? Они нас сожрут и не заметят. Наши сумеют — пробьются. Если шуцманы все же не засланные. А от нас сейчас какой толк?

Внутри у меня всё скрутило от тупого, душащего бессилия. Сидеть здесь сложа руки, зная, что прямо сейчас там возможно уже гибнут наши люди… Это казалось диким, неправильным.

— Я не могу так, — упрямо сказал я, глядя особисту прямо в глаза. — Как можно тут отсиживаться. Я тогда забираю своих пацанов и иду туда на подмогу.

— Отставить, я сказал! — рявкнул Лебедев. В его глазах полыхнула неприкрытая, злая ярость. — Куда ты собрался, одноногий⁈ Чем ты им там поможешь? Ты пока по болоту ковылять будешь, только егерей наведешь! И пацанов своих там зазря положишь, и сам не вернешься!

— Можно подобраться тихо, — упрямо гнул я своё. — Осторожно подойти со спины и просто закидать их гранатами…

— Ага, щас, — мрачно перебил Игнатов. — Овчарки тебе так и дадут приблизиться. Дождь дождём, а учуют за милую душу ещё на подходе. И тогда гранатами закидают уже нас. Слишком большой риск.

Он тяжело выдохнул, шагнул ко мне вплотную. Смерил тяжелым взглядом и бросил тихо, с откровенной угрозой:

— К тому же, ты мне ещё нужен. Я тебя ещё не до конца раскусил.

Я выдержал его взгляд, не отведя глаз. Намёк был понятен прозрачнее некуда: особист продолжал искать во мне двойное дно и держал на коротком поводке.

Умом я, конечно, понимал логику Лебедева. Только рассуждал он сейчас не как строевой командир, которому дорог каждый боец, а как хладнокровный майор НКВД. Для него во главе угла стояла операция и поставленная задача. Люди — лишь инструмент. Лягут там трое — значит, допустимые потери. Главное — не провалить задание целиком и не попасть в плен со всеми секретами. Лебедев всё просчитал, отсек лишние эмоции и выбрал самый циничный, но надежный для дела вариант.

Хотя насчет овчарок особист, может, и перестраховывался. Но проверять это не хотелось.

Я перевел взгляд на своих пацанов. Максимка стоит бледный, напряженный до предела, у Мартына скулы ходят ходуном… Эх. Была б моя нога цела, я бы никого и спрашивать не стал. Плевать на приказы — ушел бы один, прополз ужом, закидал бы егерей гранатами со спины, вильнул в чащу и растворился в лесу, хрен бы кто догнал. Но с конечностью я сейчас не неуловимый диверсант, а неповоротливая обуза. Потащу за собой пацанов — подставлю всех под пули зазря. Так что, как бы ни было тошно от собственного бессилия, приходилось признать: выбора у меня нет, придется играть по правилам особиста.

Лебедев резко отвернулся, обвел потемневшим взглядом остальных бойцов.

— Тарасов, Рокотов и Белый — мужики тертые. Если не дураки, поймут, что дело дрянь, и начнут с боем прорываться. Сюда пойдут, к условленной точке. И вот тут мы их и подождем. Место здесь удобное, проход узкий — сам бог велел оборону держать. Разворачиваем пулеметы, маскируемся. Кто из наших вырвется — пропустим и прикроем. А вот если они егерей на хвосте приведут, тогда и вступим в бой. Встретим их в упор, отрежем преследование и прикроем отход. А лезть сейчас самим в котел — только зазря всех положить.

Лебедев бросил вопросительный взгляд на радиста. Тот, не отрываясь от рации, лишь мрачно мотнул головой: эфир молчал.

— Продолжай вызывать, — коротко кивнул ему майор и обвел остальных тяжелым, не терпящим возражений взглядом. — По позициям. Ждем. Выполнять.

Интерлюдия

Рогачевский район. Лесная дорога

19 июня 1942 год

Дождь превратил лесную дорогу в бурое, чавкающее месиво. Колесо тяжело груженной телеги ушло в колею по самую ступицу. Лошадь тревожно всхрапнула, забив копытами по скользким корням, но вытянуть повозку не смогла.

— Навались! Давай, славяне… и кто вы там еще по батюшке! С раскачки! — хрипло крикнул Тарасов, вгоняя сапоги в грязь и подставляя плечо под мокрый борт.

Трое бойцов из числа перебежчиков тут же бросились помогать. Тарасов искоса, с невольной опаской поглядывал на них, тяжело налегая на неподатливую телегу. В голове неприятной занозой сидела мысль: черт их разберет, этот разношерстный «интернационал» из поляков, чехов, эстонцев и бог весть кого еще. Пыхтят вон, в грязь бросаются не раздумывая, жилы рвут — но искренне ли? То ли и впрямь так рьяно пытаются выслужиться, потом и кровью доказывая преданность, то ли хитро придуриваются, усыпляя бдительность. А вдруг это вообще разыгранный как по нотам спектакль, и половина из них — засланные абвером казачки, которые только и ждут удобного момента, чтобы пальнуть в спину?

У одного из этих помощников поверх промокшей гимнастерки был накинут снятый с убитого гауптмана суконный плащ со споротыми погонами. У второго из-под наспех намотанного на голову грязного бинта сочилась кровь, смываясь дождем на щеку. И всё же, внимательно присматриваясь к их изможденным лицам, Тарасов вынужден был признать: в них не осталось ничего от тех сытых, покорных исполнителей, еще недавно исправно служивших чужой империи. В их глазах теперь горел отчаянный, лихорадочный блеск загнанных в угол людей, переступивших невозвратную черту. Ночью они развернули стволы против своих надзирателей, и назад дороги для них уже не было — за такой бунт полагалась только петля на ближайшем суку.

Телега с влажным чавканьем вырвалась из ямы. Сверху, из-под брезента, донесся сдавленный стон — там, вповалку, лежали тяжелораненые.

Тарасов шумно выдохнул, вытирая грязной рукой лицо, и обернулся. К нему, резво переступая через скользкие корни деревьев, спешил Рокотов. Лицо второго командира было сосредоточенным и суровым, на шее у него болтался трофейный МП-40, ствол которого он машинально прикрывал рукой от дождя.

— Растянулись на полверсты, — жестко, без предисловий начал Рокотов, останавливаясь рядом. — Бойцы еле ноги волочат. Окурки бросают, тряпки… Всю тропу кровищей из телег залили. По такому следу немцам и собаки не понадобятся — с закрытыми глазами нас найдут.

— И что ты предлагаешь? Встать лагерем и следы за собой веником заметать? — огрызнулся Тарасов. — Если мы сейчас хоть на привал тормознем — мы уже не поднимемся. У нас четверть батальона на телегах, у остальных новичков патронов на один короткий бой. Догонят по следу — ляжем все. Знаю, что наследили, но выбора нет. Гони людей, пока ноги передвигают!

— Надо разделиться, — упрямо процедил Рокотов. — Разобьемся на несколько групп, спутаем след, а потом встретимся в условленной точке. Иначе нас всех разом накроют.

— Я сказал — нет! — жестко отрезал Тарасов. — Раненых ты на себе потащишь? Поодиночке нас перережут! А вместе хоть какой-то отпор сможем дать!

Они тяжело дышали, сверля друг друга злыми взглядами. Спор оборвался так же резко, как и начался — оба понимали бессмысленность этой ругани. Рокотов устало выдохнул, ярость в его глазах сменилась тревогой.

Рокотов устало потер переносицу. Гнев отступил, оставив лишь холодную тревогу.

— Группа Белого еще несколько часов назад должна была выйти на связь, — тихо, почти буднично сказал он. — Неужели всё-таки засада? Ты эфир слушал?

Тарасов нахмурился и посмотрел в сторону радиста, который сидел под раскидистой елью, прикрывая собой тяжелую угловатую коробку рации.

Радист поднял на командиров измученный взгляд и покачал головой:

— В эфире каша, товарищ командир. Несущей частоты нет, сплошные атмосферные помехи.

Еще утром, когда колонна спешно продиралась сквозь густой бурелом, вымотанный радист оступился на размытом склоне оврага и с размаху впечатался тяжелым коробом РБ-шки в ствол толстой сосны. Удар с корнем выломал гнездо штыревой антенны. Радист, как мог, прикрутил к контактам суррогатный кусок провода и забросил его на ветку, но это мало спасало. Напитанная водой стена леса глушила сигнал намертво. Рация почти ослепла и оглохла. Радиоволны вязли в мокрых стволах.