Вести перебежчиков, которых после боя осталось уже явно меньше двух сотен, прямо на базу, в партизанскую зону, где остались женщины и дети, было бы гиблым делом. Никто этих людей не проверял. Вчера они носили чужие погоны, сегодня шли с нами, а что будет завтра, не взялся бы сказать никто. Лебедев это понимал не хуже меня. Гряда станет для них карантином.

Особист не собирался давать никому отлёживаться. Мы и сами уже которые сутки не спали: то марш, то бой, то снова марш. Но терять время было нельзя, к своим надо было возвращаться, а не гнить на этой гряде.

Четверо партизан опустили на мох носилки с Белым, чтобы перехватить лямки перед последним переходом. Я поковылял к ним, тыча костылём в корни.

— Тяжелораненых вперёд! — рявкнул Лебедев, и голос его перекрыл дождь. Спящие вскинули головы, зашарили вокруг мутными глазами, кто-то судорожно схватился за оружие. Явно не сразу понимали, где находятся.

Тем временем Лебедев продолжал раздавать команды. Он ходил вдоль толпы, не глядя под ноги, обходил лежащих и говорил ровно, не сбавляя голоса, чтобы слышали все:

— Тарасов! — Лебедев ткнул рукой в сторону носилок. — Дать им в сопровождение два десятка наших, кто ещё на ногах. Идут на Дальнюю гряду, к своим. Там санчасть. Остальным батальонам привал здесь!

Носилок явно не хватало. Те, что были, сколотили наспех из сырых жердей и плащ-палаток, и они уже разъезжались под тяжестью.

— А ну-ка, новобранцы! — крикнул Лебедев в темноту. — Поднимайтесь! Носилки делаем, живее! Жерди, ветки, всё тащите, на чём нести можно!

Я поковылял к нему. Он заметил меня боковым зрением, но не обернулся, пока не договорил, и только потом повернул голову.

— Проводник нужен, — сказал я. — Дед Макар, сам знаешь, ранен, дорогу не осилит.

Лебедев повернулся в темноту, где возились у носилок. Дождь стучал по его плечам, а он этого будто и не замечал.

— Максимку давай, — сказал он наконец. — Он тропы знает. И глаза у него, как у кошки.

— Он же совсем мальчишка. — Я кивнул в сторону дерева, к которому привалился Максимка. — Тропы он знает, тут спору нет. Только раньше водил по пять человек, по десять. А сейчас ему ночью целую колонну вести, да ещё с ранеными на носилках.

Лебедев повернулся ко мне и промолчал. В темноте я не разглядел его взгляда, но и без того нетрудно было догадаться, о чём он сейчас подумал. Своего берегу, парнем рисковать не хочу. Я покачал головой:

— Нет, я не о нём думаю, а о тех, кого он поведёт. Если собьётся, они ведь могут уже не выбраться.

— Да, он мальчишка, — устало согласился Лебедев и провёл ладонью по мокрому лицу. — А у Макара дырка в боку. Кого тогда предлагаешь?

Я промолчал. Другого проводника у меня не было, и особист это прекрасно знал. Он немного подождал, затем отвернулся, бросив через плечо:

— Значит, поведёт Максимка. Больше некому.

Я навалился на костыль и посмотрел, как наши собирают раненых для отправки. У ближайших носилок двое партизан никак не могли закрепить поперечину. Один придерживал жердь, пока второй затягивал узел, ругаясь вполголоса: мокрая ткань выскальзывала из пальцев. Чуть дальше приподняли раненого, перекладывая на плащ-палатку, и тот застонал, попросил подождать. Его осторожно опустили обратно.

Мимо меня прошёл Мартын, прижимая руку к простреленному плечу. На корне он споткнулся, качнулся вперёд, но шедший рядом партизан успел подхватить его под здоровую руку. Мартын что-то буркнул и побрёл дальше, уже не отказываясь от помощи.

Носилки с Белым пока стояли на земле. Я поковылял к ним, стараясь не зацепить костылём тех, кто устроился прямо на проходе.

Командир лежал с закрытыми глазами. Дождь понемногу стих, лишь изредка моросило, хотя с еловых веток всё ещё сыпались крупные капли. Тучу над нами отогнало ветром, и на несколько секунд показалась луна. Теперь я смог разглядеть Белого и невольно поморщился. Вид у него был жуткий: лицо осунулось, щёки запали, приоткрытые губы едва шевелились при каждом вдохе. Я наклонился ближе, прислушиваясь. Дышал он часто и неглубоко, с влажным клокотанием в груди. И ведь его ещё предстояло нести до лагеря. По тем же скользким гатям, где я сам с помощью Максимки едва прошёл. Я посмотрел на наскоро связанные жерди носилок и опустился рядом на здоровое колено. Подоткнул под него сползший край плащ-палатки. Белый приоткрыл веки, но узнал меня не сразу. Несколько секунд смотрел куда-то мимо, затем задержал взгляд на моём лице и слабо улыбнулся.

— Стёпка… ты? — сипло выговорил он, и я наклонился ближе, чтобы расслышать его за дождём. От него пахло кровью.

— Я, командир. Ты пока помолчи, силы береги. — Я осторожно тронул его за плечо. — До лагеря недалеко, держись. Там Марыська с Ниной тебя заштопают, будешь у нас как новенький, ещё повоюем.

Белый попытался покачать головой, но только поморщился.

— Не донесут, — выдохнул он. — Я же чувствую… Внутри всё огнём горит. Не доберусь я до лагеря, Стёпка.

— Отставить такие разговоры, — сказал я жёстче, чем собирался.

Он замолчал, продолжая смотреть на меня, и от этого взгляда захотелось отвернуться. Я ведь и сам понимал, что он прав. С такой раной его бы на операционный стол, да и там ещё неизвестно, смогут ли помочь. А у нас впереди тропа через болото и носилки из жердей.

— Выживешь, — повторил я, стараясь говорить увереннее. — Ты своих из такого пекла вытащил, а теперь что, сдаваться собрался? Погоди умирать, мы еще отвоюем тут все и доберёмся до наших. Понял меня?

Белый с трудом сглотнул, затем вытащил из-под плащ-палатки испачканную кровью и торфом руку. Пальцы скользнули по моей кисти и ухватились за рукав.

— Погоди… Сказать хочу. Ты послушай.

Я подался ближе. Он немного отдышался и продолжил, не выпуская ткань из пальцев:

— Я ведь поначалу думал… выскочка. Сопли под носом не обсохли, а туда же, в командиры… Ещё и умничает.

Он попытался усмехнуться, но тут же поморщился и переждал, прежде чем продолжить:

— Ошибся я в тебе. Смотрю порой… молодой ведь совсем. А послушаю — будто пожил ты побольше нашего…

Его согнул кашель. Я придержал Белого за плечо, беспомощно дожидаясь, пока отпустит. На губах выступила розовая пена. Вытереть её было нечем, и я провёл по его подбородку краем собственного рукава.

— Хватит, командир, — мрачно отрезал я. — Потом договоришь.

Он потянул меня к себе, не давая отстраниться.

— Когда меня не станет… — Белый остановился, несколько раз неглубоко вдохнул. — Моих не бросай. Слышишь, Стёпка?

— Слышу.

— Горячие они… Без командира такого натворят… — Он прикрыл глаза, но рукав не выпустил. — Ты уж не дай их в обиду. За Егором присмотри. За Журавлём…

Я кивнул, хотя он сейчас вряд ли это видел, и поправил сползшую с его груди плащ-палатку.

— И своих пацанов береги… Петьку, Акима. Безобразники… — Уголок его рта чуть дёрнулся. — Ниночку тоже. Она виду не подаёт… а всё через себя пропускает. Нежная больно…

— Поберегу. Ты только помолчи уже, а?

Белый словно не услышал. Снова открыл глаза и с неожиданной силой дёрнул меня за рукав.

— Обещай мне, Степан.

Я хотел ответить сразу, но пришлось сглотнуть. Перехватил его холодную ладонь, осторожно сжал.

— Обещаю, командир. Никто их не бросит. Только ты сам за ними ещё присмотришь. Вот доберёмся до лагеря…

Белый слабо пожал мои пальцы и прикрыл глаза. То ли согласился, то ли просто больше не было сил спорить.

— Беритесь. Только ровно, не дёргайте, — негромко распорядился один из партизан.

Я выпустил руку Белого и убрал её под плащ-палатку. Партизаны приподняли носилки, подождали, пока их товарищ поправит хват, и осторожно двинулись следом за остальными. Я кое-как поднялся, опираясь на костыль. Ещё какое-то время видел между деревьями край плащ-палатки, а затем и он пропал в темноте.

— Степан, иди сюда. Поговорить надо, — позвал Лебедев.

Я обернулся на его голос. Особист стоял под елью, рядом негромко переговаривались Рокотов и Тарасов. Пока я ковылял к ним, оба замолчали, дожидаясь меня.