Я проводил их взглядом. Верно, пусть теперь люди майора им занимаются. Если рассказ Феликса подтвердится, Ковальский уже не жилец. Сам это понял, оттого и перестал держаться за свою кухню. На побег бросился отчаянно, но поздно: Рокотов после первой же выходки руки с его плеча не убирал.

А вот про Ноймана надо будет поговорить с Лебедевым отдельно. Полковник с хорошими связями — ещё не беда. Беда, если он сумеет собрать достаточно людей, чтобы не лезть за нами по следу, а заняться выходами из болот. После сегодняшнего боя немцы могли решить, что наскоком здесь ничего не добьёшься. Тогда дадут нам отлежаться, а сами перекроют тропы, возьмутся снова за деревни. С ранеными и гражданскими долго мы так не просидим.

Про броню Ковальский орал зря, на гряде от неё толку немного. Но на дорогах она нам жизнь испортит, особенно если придётся выводить людей из зоны. Меня сейчас больше интересовало, сколько у Ноймана пехоты и кто поведёт её через болота. Проводников среди местных он наверняка найдёт. А вот если ещё и наши тропы им станут известны, тогда времени у нас меньше, чем хотелось бы.

Лебедев вернулся через несколько минут. Сел, придвинул лист с показаниями Феликса и дописал что-то внизу.

— По деревне потом ещё уточним, — сказал он. — Сейчас мне нужны имена. Кто ещё там был?

Феликс посмотрел в сторону, куда увели Ковальского.

— С ним? Под Кличевом?

— С ним. Кто людей сгонял, кто у сарая стоял. Фамилии помнишь?

Поляк потёр лоб.

— Некоторых, пане майор. Не вшистких… не всех.

— Кого помнишь, называй. Не знаешь фамилии — опиши. И говори, что сам видел, а не что потом рассказывали. Степан, переводи, если понадобится.

Я подвинул к себе бумаги, отыскал приказ со списком фамилий. Положил текстом вниз. Пусть сначала назовёт сам.

Феликс вспомнил двоих. Лебедев записал, спросил, что делал каждый. Я отметил обе фамилии на отдельном листке: одна уже попадалась в документах, вторую предстояло найти. Потом санитар запнулся, стал объяснять что-то про другую роту.

— Погоди, — остановил я. — Ты сейчас о ком?

— Тот, рыжий. Назвиско… фамилию не паментам. У него ещё ухо, тут…

Он провёл пальцем по краю собственного уха, показывая, где не хватало кусочка.

— Что он делал? — спросил Лебедев.

Феликс ответил, сбиваясь на польский. Я переспросил на немецком, уточняя, с какой стороны сарая тот стоял и что санитар мог оттуда видеть.

Оказалось, ещё до поджога рыжий вытащил из толпы женщину и увёл за сарай. Феликс находился неподалёку, перевязывал раненого и слышал, как она кричала, просила отпустить. Потом увидел её сам — с разорванным платьем, избитую. Она едва держалась на ногах, а рыжий тащил её за руку. Когда сарай уже горел, он втолкнул её внутрь, к остальным, и захлопнул дверь.

Я переспросил, не перепутал ли санитар человека. Тот отрицательно покачал головой и снова показал на ухо.

За годы службы я всякого насмотрелся. Только легче от этого слушать не становилось. Поймал себя на том, что уже не перевожу, а сижу, стиснув зубы. Изнасиловал, а потом бросил гореть вместе с остальными. Тут ни приказом, ни страхом за собственную шкуру не прикроешься. Сам выбрал, сам сделал. И теперь эта мразь где-то рядом сидит, ждёт, когда его к нам в отряд определят.

— Степан, — негромко позвал Лебедев.

Я поднял глаза и перевёл. Майор дослушал, сделал пометку. На этот раз ничего уточнять не стал.

Такого к нашим подпускать нельзя. Если Феликс говорит правду, рыжему не в отряд дорога. Нехваткой бойцов тут не оправдаешься. Мы из боя людей вытаскиваем, раненых на себе через болота тащим, а потом своими же руками приведём к ним насильника и убийцу? Дадим винтовку, поставим охранять тех, кого он вчера загонял в огонь? Хрен ему. Сначала найти, отделить от остальных и проверить рассказ санитара. Злости хватало, но обознаться и взять другого вместо него тоже не хотелось.

— Среди пришедших его видел? — спросил я.

— Так. Ещё перед болотом видел.

— Рокотов вернётся, покажешь ему, — холодно отчеканил Лебедев. — Дальше говори.

Потом майор начал расспрашивать, кого ещё отправляли по деревням, кто прежде служил при полиции. Феликс постепенно разговорился, но всё чаще вместо «видел» у него получалось «мне говорили». Такие сведения Лебедев тоже записывал, только сразу требовал назвать того, от кого санитар их услышал.

Я сверял фамилии. Список рос. Вот тебе и пополнение. Пока вместе отбивались от немцев, некогда было выяснять, у кого что за спиной. Теперь вот выяснялось, и передавать этих людей командирам только потому, что сегодня они стреляли в нужную сторону, я бы поостерёгся. То, что они спасали собственные шкуры — это ещё не делало их нашими. Хорошо хоть остановили всех на гряде. В отрядах они быстро поймут, кому что рассказывать, и начнут прикрывать друг друга уже перед новыми командирами.

Когда Рокотов вернулся, Лебедев передал ему список.

— Этих пока отдельно. Вызывайте по одному, без шума. Феликс покажет того, чьей фамилии не знает. Потом верните его сюда.

Я протянул второй лист.

— А этих сначала расспросите о службе во второй роте. Кто командовал, куда выезжали. Посмотрим, что совпадёт.

Рокотов пробежал глазами записи, сложил оба листа и убрал за пазуху.

Остаток ночи мы просидели над бумагами. Люди Лебедева расспрашивали шуцманов в стороне от остальных, приносили записи, забирали найденные мной документы. Иногда майор уходил к ним сам, и тогда я оставался разбирать очередную книжку.

Работа шла медленно. Фамилии в немецких записях не всегда удавалось сразу сопоставить с теми, которые называли допрашиваемые. Приходилось уточнять имена, роты, даты переводов. Один уверял, что просидел в гарнизоне всю весну, а в приказе обнаруживалась его фамилия среди выезжавших на операцию. Другой рассказывал о том же выезде сам, но старательно обходил один из дней. Я помечал расхождения, передавал Лебедеву. Дальше разбирались его люди.

Ковальского к нам больше не приводили. Только один из особистов забрал его книжку и попросил ещё раз перевести запись о службе при тайной полевой полиции. О Ноймане при остальных особисты не говорили.

К утру больная нога затекла так, что пришлось помогать себе руками, чтобы вытянуть её из-под себя. Я отложил бумаги, осторожно растёр бедро. Хотелось лечь прямо здесь, на мокрую землю, и хотя бы час никого не слышать. Вместо этого я взял следующий лист.

Читать стало легче. Я поднял голову и заметил, что между стволами уже сереет. Вот и дождались рассвета.

Со всеми, конечно, мы разобраться не успели. Несколько человек оставили под отдельной охраной, по остальным же ещё работали. Первые списки для распределения составили из тех, чья служба пока не вызывала вопросов и чьи рассказы удалось подтвердить.

Тарасов с Рокотовым подзывали командиров, передавали людей небольшими группами. Я слушал вполуха, пока не услышал знакомую фамилию, и подозвал Рокотова.

— Этого пока придержи. У него с датами перевода не сходится, майору я лист отдал.

Рокотов кивнул и вычеркнул строку. Хорошо, что я услышал. От недосыпа и усталости можно и не так ошибиться, а потом с этими ошибками нам в бой идти.

Оружие мы вернули далеко не всем. Шуцманы оглядывались на бывших сослуживцев, пытались выяснить, кого куда определили. Наши торопили, собирая назначенных к отправке. Я посмотрел на людей, которых собирались передать мне. С несколькими уже довелось говорить ночью, остальных ещё предстояло узнать.

С пополнением для своего отряда я пока решил повременить. У меня подростки, и поручать им присматривать за взрослыми полицаями я не собирался. В бою ребята, конечно, себя показали, но здесь требовался другой опыт.

А мы с Лизой и Макаром сейчас за всеми не уследим. Переговорю с Лебедевым и Тарасовым, пусть пока определяют этих людей в остальные подразделения. Бойцов нам, конечно, не хватает, только рисковать из-за этого своими пацанами я не намерен.

Когда мы снялись с Дальней гряды и двинулись к главному лагерю, между деревьями уже разлился тусклый утренний свет.