— Туда ведь мы своих послали? — спросил я, глядя на острие карандаша.

— Послали, — мрачно отозвался Тарасов, не отрывая взгляда от карты. — Ещё не вернулись. Ждём.

— На самой дороге постов наши пока не видели, — задумчиво проговорил Рокотов. — Видели только машины. А этот, из новеньких, утверждает, что вслед за дорожниками придут люди, чтобы там закрепиться. Значит, за съездами надо присматривать в оба. Но оголять другие направления, чтобы заглядывать под каждый куст на лесовозной, я не стану.

— И не надо, — отрезал Лебедев. — Вот вернётся разведка — тогда и сверим данные. А пока предупредим соседей. Передайте: на лесовозной замечена техника противника. Точка. И без этих панических рассказов про немецкие полки, которых там в глаза никто не видел.

Он перевёл тяжёлый взгляд на особиста.

— Этого дорожника пока подержи в изоляции. Пусть посидит, подумает. Мне нужны точные названия деревень, которые они проходили по пути, и место, где их машины стояли накануне перехода. Только по карте ему не подсказывай. Пусть сперва сам на пальцах раскидает, посмотрим, не путается ли.

Особист забрал со стола исписанный лист, но уходить не торопился. Помялся немного и добавил:

— Там ещё один из бывших шуцманов рвётся побеседовать. Вроде как него брат в другой роте служит. Говорит, их на днях сняли с казарменного положения в Бобруйске и погнали в лес — оборудовать какие-то новые укрепления. Наш-то с братом не виделся, но в распределителе разговорился с одним писарем из комендатуры. Тот бумаги оформлял и по пьяной лавочке сболтнул, куда роту брата заранее определили. Только вот беда — знает он это не сам, а со слов того самого писаря, который сейчас тоже среди наших пленных где-то сидит.

— Выслушай, — кивнул Лебедев. — Выслушай внимательно. А потом найди этого писаря и выверни его наизнанку.

Особист козырнул и, пригнув голову, вышел из землянки. Рокотов остался стоять над картой, погружённый в свои мысли. Тарасов придвинул к нему утреннее донесение дозора и молча ткнул толстым пальцем в строку, где было зафиксировано время появления немецких машин.

Я прислонил костыль к ящику и, чтобы не стоять без дела, взял тетрадный листок со схемой. Шуцман нарисовал развилку коряво, практически детским почерком, но одну деталь вывел очень старательно: глубокую канаву, возле которой, видимо, сам и топтался. От этой канавы отходил неприметный съезд — и вёл он не к нашему лагерю, а в обход, аккурат к старой лесной тропе, связывающей нас с дальними хуторами.

— Тарасов, — позвал я, постучав пальцем по нарисованной канаве. — Наши по этой дороге часто ходят?

— Ходят, — нахмурился Тарасов. — И связные бегают, и подводы с провиантом гоняют. Последняя как раз вчера прошла.

— Тогда предупреди их сейчас. Пока наши разведчики не вернулись.

Тарасов кивнул, быстро набросал на обрывке бумаги короткую записку для секретов в том направлении и резко поднялся. Он шагнул к выходу из землянки, откинул плащ-палатку и окликнул дежурного посыльного. Боец тут же подбежал ко входу. Тарасов сунул ему листок и негромко проинструктировал. Тот кивнул, повторил маршрут, спрятал бумагу за пазуху и умчался исполнять.

Тарасов вернулся к столу. Лебедев проводил его взглядом, затем снова повернулся к карте.

— Одной дорогой дело не ограничится, — сказал он. — Но где именно они встанут, по этим листам не определить. Ждём разведку. И ещё одного человека с Дальней гряды.

Снаружи, приглушённый толщей земли, раздался стук топора. Рыгор с мужиками продолжал ставить навес, и по голосу Кузьмича, доносившемуся от гривы, можно было догадаться: инструмент он всё-таки выдал, но теперь ревностно следил за каждой пилой. Рокотов сложил схему шуцмана и положил её рядом с донесением дозора. Несколько слов на бумаге совпали; остальное нам ещё предстояло проверить.

Тарасов ещё не успел убрать карту, когда в землянку, откинув полог, спустился связной от внешнего поста. Он протянул записку, сложенную вдоль и поперёк, и остался стоять рядом, ожидая ответа.

— От наших, кого к хуторам послали? — спросил Лебедев.

— Нет. От тех, что к северному мосту ходили.

Тарасов развернул бумагу. Прочёл, передал Рокотову.

— У моста никого. На дороге свежие следы грузовика, в сторону хутора. Подводы пока проходят.

Рокотов посмотрел на время, проставленное внизу листа и сказал:

— Три часа назад проходили. Сейчас там может быть иначе.

— Потому и нужен человек, который вернётся той же дорогой, — сказал Тарасов. — Одной отметкой на карте мост не удержишь.

Лебедев накрыл ладонью показания шуцмана. Лицо у него стало задумчивым.

— За рекой сейчас отряд Стоянова сидит, — медленно произнёс он, глядя на Тарасова. — Мы же планировали их там пока оставить. Для разведки, ну и чтобы за шоссе приглядывали, а к нам чтобы присоединились попозже, когда обстановка прояснится.

— Если немцы сейчас перекроют мост и оседлают лесные дороги, Стоянов со своими людьми окажется в мешке, — мрачно отозвался Тарасов, моментально просчитав тактическую раскладку. — Отрежут их от нашей зоны. Поодиночке, может, и просочатся, но всем отрядом и с обозом — без шансов. Перебьют.

— Согласен. В таких условиях держать их в отрыве от основных сил — неоправданный риск, — Лебедев решительно постучал костяшками пальцев по столу. — Придётся снимать их с позиций и отводить к нам прямо сейчас, пока горловина не захлопнулась. Северный проход пока открыт.

Он повернулся к связному:

— Соседям передайте: если собирались увозить раненых или запасы подальше в тыл, пусть решают сегодня, не дожидаясь, пока к мосту поставят немецкий караул. И Стоянову срочно отправьте гонца — приказ на немедленный отход в наше расположение.

— А у нас самих в лагере что? — спросил Рокотов. — Если дороги перекроют и горловину затянут, мы к блокаде или спешному отходу готовы? Что по провианту и тяжёлым?

Тарасов хмуро посмотрел на меня.

Мы оба прекрасно понимали: того, что уже лежало на складах — что удалось взять трофеями, натаскать подводами из деревень или увести из-под носа у немцев, — на долгую осаду нам не хватит при всём желании. Партизанский лагерь — не крепость. Он живёт, пока есть свобода маневра и возможность добывать провиант. Если немцы перекроют все пути, мы не сможем ни к хуторам за едой сунуться, ни вражеские запасы пощипать. Без этой постоянной подпитки извне мы здесь долго не протянем. И всё же следовало точно знать, чем мы располагаем прямо сейчас на случай самого скверного расклада.

Я кивнул и направился на улицу, бросив на ходу:

— Это мы сейчас выясним.

Стоило мне подойти к хозяйственным телегам, как я застал Кузьмича. Наш завхоз стоял с крайне недовольным видом возле своего раскрытого ящика с инструментом. Он выдавал одному из бывших шуцманов двуручную пилу и сердито ворчал, пытаясь что-то ему втолковать. Тот по-русски соотвественно не понимал и только растерянно моргал.

Вконец разозлившись, Кузьмич сунул ему старую ведомость и требовательно ткнул пальцем, заставляя расписаться на обороте — хотя и ежу было понятно, что на кой ляд эта роспись сейчас вообще кому-то сдалась. Шуцман послушно чиркнул химическим карандашом, но с таким нажимом, что прорвал бумагу.

— Кузьмич, — позвал я. — Сколько у нас муки, крупы и соли? Не на сколько человек примерно, а по мешкам. И отдельно — сколько из этого уже распределили по гарнизонам на рубежах.

Кузьмич с досадой захлопнул ящик, безнадёжно махнул на шуцмана рукой — мол, катись отсюда, — и оставил пилу у него в руках.

— Я тебе сейчас из головы все мешки пересчитаю, что ли? — заворчал он. — На складе ведомость. Пойдём.

Я повернул к складу. Краем глаза заметил, как из штабной землянки выбрались Тарасов с Рокотовым. Увидев нас, Тарасов направился следом и пошёл с нами, а Рокотов задержался у штабных ящиков — ему нужно было отправить бойца к постам.

Склад у нас был устроен под высоким навесом. Два ряда мешков лежали на жердях, поднятых над землёй; цинки с обычными патронами стояли дальше, за отдельной перегородкой. Там же теперь громоздились тяжёлые ящики с толом, укупорки с бронебойными пулями-«морковками».