Рудольф не торопился. Медленно досчитал про себя до пятисот. Спешить было нельзя, одна ошибка — и всё закончится, не успев начаться.

Пора.

Осторожно откинул грубое, из колючей шерсти одеяло, спустил ноги на холодный пол и натянул сапоги.

Сапоги были хорошие, едва ли не лучшие во всей роте. Достались от новичка, бывшего фельдфебеля, которого прислали сюда на днях. Тот прожил всего два дня. На разминировании заряд сдетонировал, осколок вошёл в голову, и умер фельдфебель на месте. Сапоги же остались целы, только кровью забрызгало.

Желающих прибрать их к рукам хватало, но первым к погибшему подобрался Густав Штайн — здоровяк с откушенным в драке с Рудольфом краем уха. Он стянул с трупа обувь, принёс Рудольфу и молча поставил перед его нарами.

— Не мой размер, — сказал он тогда, глядя на Фогеля.

— Ты ведь знал, что не твой, — заметил Рудольф. — Зачем же снимал?

Штайн наклонился к самому его уху.

— Хочу быть твоим заместителем. В том отряде, который ты соберёшь.

— Нет пока никакого отряда, Густав.

— Будет. Я верю в тебя, Руди. Есть что-то в тебе, стержень какой-то, такого нет ни у меня, ни у всего этого сброда, что собрали здесь подыхать. Я сначала подумал, ты слабак. Но у тебя сила не в мускулах, а в том как ты соображаешь. Теперь я вижу это.

С того дня Штайн старался держаться рядом с Фогелем. Да и вокруг самого Рудольфа постепенно всё менялось. Перед работами заключенные всё чаще спрашивали именно его, что кому делать и как лучше взяться. За едой придерживали место. В спорах умолкали, когда начинал говорить он.

Теперь, в темноте и тишине, Рудольф поднялся и тихо прошёл в дальнюю секцию. Там стояли умывальники, столы для приема пищи, длинные дощатые лавки да потрёпанный венский стул, неизвестно как переживший прежних хозяев этого барака.

Внутри охраны не было, все посты выставлялись снаружи. Лагерь разместили на территории бывшей советской базы, ещё до немцев обнесённой колючей проволокой. За стеной барака время от времени подавали голос собаки, а если прислушаться, то можно было разобрать скрип досок под сапогами пулеметчика на вышке.

Рудольф сел на венский стул. Остальные тихо, неслышно устраивались напротив, на лавках. Просачивались в помещение по одному, чтобы не разбудить спящих. Лукас, один из самых давних здесь, остался у двери. Его задача была слушать. Если снаружи загремит засов или кто-нибудь проснётся в общей части барака — он подаст сигнал.

Рудольф оглядел собравшихся и задержал взгляд на двух новеньких.

— Эти кто?

— Дитер и Клаус, — ответил Штайн. — Из пополнения вчерашнего. Им можно доверять.

— Откуда знаешь?

— Мы с ними в одном взводе служили. Я первый загремел, теперь они.

— Они знают, зачем пришли? — нахмурился Рудольф.

Он почти не задерживал на них взгляда, но как будто бы что-то увидел.

— Только самое необходимое. Но ты им расскажешь.

Рудольф, услышав это, ещё несколько секунд смотрел на Штайна, а потом тихо проговорил:

— Если ты в них ошибся, расплачиваться будем все, — сказал Рудольф и повернулся к остальным. — Итак, господа. Одиннадцатого ноября начинается новое крупное наступление. В штабах рассчитывают, что оно станет последним ударом по русским в Сталинграде. К городу стянули пять пионерных батальонов — специально для штурма заводского района. Основной удар пойдёт через развалины завода «Баррикады» и соседние кварталы, к Волге. Их задача — прорваться, наконец, к берегу, рассечь оставшийся русский плацдарм и уничтожить его по частям.

Рудольф сделал паузу, давая собравшимся осмыслить услышанное.

— Однако не все так радужно… В отличие от нашего командования, я знаю русских, я был у них в плену. Если даже разрезать их оборону на тысячу кусочков, они все равно не отступят и будут обороняться до последнего вздоха. Если у них кончатся патроны, они будут грызть противника зубами. Возможно, и буквально.

— Подтверждаю, — кивнул Ростовцев.

— Теперь о том, что приготовили для нас, — продолжил Рудольф. — Впереди штурмовых групп пойдут пионеры: будут подрывать стены, делать проходы, снимать мины. Но людей у них мало, и терять подготовленных сапёров командование не хочет. Поэтому часть работы сбросят на нас. Пойдём впереди, со щупами и инструментом, расчищать проходы и завалы под русским огнём. Пионеры будут показывать, что делать. Подставляться же будем мы. Если останемся здесь до одиннадцатого ноября, то погибнем все. Все мы, до последнего.

По лавкам прошёл глухой ропот.

— Откуда сведения? — спросил Густав Штайн. — Мы заключённые. Никто из нас не мог видеть штабные бумаги.

— Один из последнего пополнения. Бывший штабной писарь, фельдфебель. Служил при штабе полка, пока не получил срок за драку с фельджандармом. Он покалечил его. А привезли его сюда на прошлой неделе. До ареста он успел услышать достаточно, а кое-что видел в документах своими глазами. Его имя я пока вам не называю, он так просил. Всё ещё боится.

— Он пойдет с нами? — спросил Ростовцев.

— Да.

— Он сейчас среди нас? — напирал тот.

— Возможно, — уклончиво ответил Рудольф.

А все присутствующие стали оглядывать друг друга, и смотрели даже не в глаза, а на следы от погон и знаков различий.

— Поэтому времени у нас немного. До одиннадцатого нужно всё подготовить и уйти отсюда раньше, чем нас выведут на работы. И ещё одно, чтобы потом не спорить. К русским сдаваться мы не будем.

— А что же тогда? — спросил Дитер из темноты.

— Выйдем отсюда с захваченным оружием и своим отрядом. Но… и против русских больше воевать не станем.

Клаус подался вперёд.

— А как? И почему?

— Потому что тогда мы снова будем умирать за тех, кто отправил нас сюда, — спокойно сказал Рудольф. Собравшиеся притихли. — Я больше не собираюсь за них воевать. Если добудем оружие, то повернём его против тех, кто держит нас в клетках, за проволокой. Я считаю это правильным.

Он обвёл взглядом сидевших на лавках. Отвечать, однако, не торопились.

— А почему бы просто не сдаться в плен? — снова спросил Клаус. — И заявить, что не хотим воевать.

Несколько человек кивнули, но вслух ничего не добавили — ждали ответа Рудольфа.

— Если перебежим к ним сейчас, — пояснил тот, — станем обычными военнопленными. Если вы и не были в плену, то можете это представить, ведь вы здесь. Нас разоружат, допросят и отправят в лагерь. Один лагерь на другой сменить — и всё… зачем тогда затевать? Если же придём после того, как сами выступили против Гитлера, положение для всех нас будет иным. На допросе нам хотя бы будет что сказать. Мы не просто бежали. Мы подняли оружие против режима, который посадил нас сюда. Разница существенная.

— Но это же измена, — тихо сказал Дитер. — Мы присягали. Я не хочу предавать Германию.

Рудольф повернулся к нему.

— Германия и Гитлер — не одно и то же, Дитер. Предать Германию можно и служа человеку, который ведёт её к гибели.

Тишина словно бы сменила свой тон, но Руди только сделал паузу, а не замолк.

— И не я один так считаю, — продолжал он. — В самой Германии есть люди, которые выступают против режима. Сколько их — не знаю. Но они есть.

Здесь Рудольф говорил почти наугад, хотя оказался ближе к истине, чем мог предполагать. К осени сорок второго сопротивление внутри рейха уже существовало, пусть разрозненное, малочисленное, но решительное, а его участники подвергались смертельной опасности. Прошедшим летом студенты мюнхенской «Белой розы» распространяли листовки с призывами к сопротивлению и саботажу. В Берлине действовала «Красная капелла» — подпольные группы Харнака и Шульце-Бойзена, за которыми в рейхе охотилось гестапо.

Противники Гитлера были среди коммунистов, социалистов, интеллигенции, военных.

Ничего этого Рудольф не знал доподлинно, но ощущал, когда вспоминал о доме. А знал он только одно: Германия для него оставалась родиной, но воевать за Гитлера он больше не хотел. И, судя по лицам вокруг, не он один пришёл к этой мысли.