Я усмехнулся.

— Иногда подсказывал.

— Вот и я о том, — Прохоров усмехнулся в ответ. — Скромный ты, Сотников. Это я давно заметил. Только донесения-то я тоже читаю. И решения ты порой принимаешь так, будто не первый год на войне. Откуда это у тебя — не знаю. Не скажешь, и спрашивать не стану.

Я промолчал. Отвечать было нечего, а врать ему не хотелось.

— Ладно. — Он бросил окурок в мёрзлую грязь и растёр сапогом. — Иди к своим. Плечо береги, скоро начнется… Ты армии живой и здоровый нужен. И спасибо еще раз… за сына…

Командование временно раскидало нашу снайперскую группу по участкам, где ждали немецкого удара. Демидову и Валиевой достался район Мамаева кургана, а меня отправили дальше на север, к Мезенской, на участок девяносто пятой дивизии.

В предписании на бланке штаба было сказано, что сержант Сотников по согласованию со штабом 95-й стрелковой дивизии направляется в распоряжение командира 241-го стрелкового полка для действий на угрожаемом направлении.

А на практике это означало, что нужно было преодолеть около двух километров. Ночью 11 ноября я проделал путь до места назначения, шагая вдоль Волги, под береговым обрывом.

В землянках и блиндажах не спали. По ступеням, вырубленным в мёрзлой глине, наверх тащили ящики с патронами и гранатами. Навстречу прошли расчёты ПТР с длинными ружьями на плечах. У воды темнели лодки. Некоторые прихватило ледяной коркой, и бойцы баграми и заостренными металлическими прутами разбивали лёд у бортов, освобождая суденышки для очередного рейса. Однако выходило скверно. По Волге уже не первую ночь пошла шуга, и таким лодочкам теперь не пробиться. Настало самое поганое время для речного сообщения, когда и пешим не пройдёшь, и водный путь скован. Пройти сейчас могли только бронекатера, этакие маленькие ледоколы Сталинграда. Но их количество и вместимость оставляли желать лучшего.

Я огляделся. У переправы санитары готовили блиндаж под раненых, внутрь землянки таскали солому, складывали носилки. Здесь еще никто толком не знал, что к рассвету именно этот участок может стать одним из главных в отражении немецкой атаки.

— Слышь, браток, где у вас комбат? — спросил я бойца, сидевшего на ящике и набивавшего патронами пулемётный диск.

Тот мотнул головой в сторону берега:

— Там вон, вишь, караульный с винтовкой.

Командный пункт батальона устроили в блиндаже, врезанном в откос ниже нефтебаков. От него вверх, к площадке нефтебазы и дальше к Мезенской, уходил глубокий ход сообщения.

Комбат, капитан Костин, оказался невысоким, но широкоплечим мужиком лет сорока с хриплым, надсаженным голосом. Прочел моё предписание, оглядел пристально, но особо не воодушевился моим прибытием. Или не верил, что фрицы скоро именно здесь попрут, или не видел работу снайперов вживую. Не было у него их никогда, вот и меня прислали.

— Снайпер, значит, — Костин сощурился, окинул меня ещё одним взглядом с головы до ног. — Очень вовремя. Батальоном мы теперь только по бумагам числимся. Сто двадцать боеспособных штыков на весь участок. Но сегодня с ночи людей добавили, пулемётчиков, ПТР вот дали, боеприпасы подвезли. Веришь, нет, два дня не могли через шугу пробиться, мои каждый патрон экономили, а тут — здрасьте… привезли ящики и пополнение. Везение какое-то, нет?

— Ну вот, и меня ещё прислали.

Костин хмыкнул.

— Угу… Везёт мне, выходит. Или перед грозой всех в кучу собирают. Ну да ладно. Куда сам попросишься, сержант? У меня тут есть где развернуться.

— На правый фланг, товарищ капитан. К нефтебакам.

Костин удивлённо поднял бровь.

— А что туда? Если немец пойдёт, я бы его севернее ждал.

— Интуиция, товарищ капитан. Думаю, штурмовые группы полезут через улицу Мезенскую. Там им удобнее к Волге пробиваться.

— Ладно. Там у меня крепкая рота. Траншеи между нефтебаками, блиндажи в откосе. Пулемёты поставили в проломах старой конторы — оттуда Мезенская как на ладони. Что тебе для работы нужно?

— Ничего, товарищ капитан. Только место.

— Добро, сержант… Связной покажет дорогу.

Огромные нефтебаки стояли на площадке над берегом. Большая часть выгорела ещё в августе и сентябре, и теперь стенки резервуаров были покорёжены, а сажа въелась в кирпич и грунт так, что всё вокруг казалось закопчённым. Между баками тянулись траншеи, где оборудовали пулемётные гнезда. Ниже площадки, ближе к береговому откосу, стояла разбитая кирпичная насосная без крыши, но с двумя уцелевшими стенами.

В ней я и выбрал позицию. Из глубины насосной, через пролом в наружной стене, открывался сектор на улицу Мезенская, и уже дальше, через несколько сотен метров, были немецкие позиции в развалинах. Работать буду прямо отсюда, не высовывая ствол наружу. Уцелевший кусок фундамента под насосом как раз давал удобный упор. Вторую позицию я подготовил у другого пролома, откуда просматривался участок правее, к стыку с Людниковым. Назад из насосной уходил вырытый ход сообщения, спускавшийся к береговому откосу и к блиндажам роты. По нему можно было уйти, если немцы засекут позицию.

«Светку» я уложил цевьём на мешок с песком. Левой рукой оставалось только придерживать винтовку снизу. Приклад упирался в здоровое правое плечо, но после каждого выстрела боль, я знал наперёд, всё равно отзовётся в левом. Но терпеть можно.

Раннее утро. С Волги стелился туман. Без четверти шесть с левого берега ударила наша артиллерия.

Били по немецким позициям западнее Мезенской, по тем кварталам и заводским развалинам, где ночью должны были собираться штурмовые части. Цели, как и говорил Прохоров, тут пристреляны еще раньше. Первые разрывы одиночно легли по развалинам, потом загрохотало сплошняком. Над развалинами поднялась пыль, и что творилось там внутри, из насосной я уже не видел.

Минут через десять-пятнадцать наша артиллерия начала стихать.

Немцы ударили в ответ. Сначала заработали их артбатареи и миномёты. Разрывы поползли по переднему краю, по траншеям, нефтебакам и береговому откосу. Потом над заводскими кварталами появились самолёты. Шли небольшими группами, заходили со стороны немецких позиций и один за другим сбрасывали бомбы на берег и наши огневые точки. Земля под насосной дрожала, сверху сыпалась кирпичная крошка, а где-то ниже, у Волги, несколько раз тяжело рвануло.

Немецкая артподготовка тоже работала долго, около получаса. К половине седьмого огонь начал уходить дальше, во фланг обороны.

Пора…

Я поднялся к пролому и положил щёку на приклад. Осень переходила в зиму, в этот час кругом ещё стояла темнота. Небо на востоке, над Волгой, только начинало сереть, и развалины проступали из неё чёрными пятнами. Самих немцев сначала почти не было видно. Я услышал их короткие команды, лязг железа, потом где-то сбоку заработал наш пулемёт.

И вот в сером предрассветном полумраке начали мелькать фигуры. Они перебегали от укрытия к укрытию, появлялись на несколько секунд и снова пропадали среди развалин.

Для прицельной работы было ещё темновато. Но я привык работать в сумерках. С наших позиций донеслись одиночные выстрелы.

Что ж… работаем, братья!

Я еще немного выждал, чтобы те вышли на открытое пространство. Немецкая штурмовая группа подобралась к развалинам, помедлила и двинулась дальше к нефтебакам. Между мной и немцами остались только мелкие укрытия, неглубокие воронки да бугры, за которыми надежно им не спрятаться.

Вот теперь можно было работать.

Ближнюю шеренгу я пропустил, первой пулей положил замыкающего. Он нёс ранцевый огнемёт, бак которого смотрелся словно горб на спине. Огнеметчик упал, а немцы не сразу поняли, что тот, что за их спинами, уже убит, и шли дальше.

Где-то в стороне слышались другие выстрелы. Наступали по участку Сталинградского фронта протяжённостью в пять километров, но прорыв в той, прошлой жизни, о которой я мог читать, случился именно здесь.