— Призрак действует на нашем участке. Я ловлю Призрака. Разве это не важно?

— Я найду стрелка, который ликвидирует этого снайпера.

Лицо Альберта стало будто бы каменным.

— Ты уже находил. Сначала Баварского Охотника, потом целую группу под командованием дяди Генриха. Чем всё закончилось, напоминать тебе не нужно.

Курт отодвинул кресло и поднялся:

— Мне тоже известен результат, Альберт. Там, где достаточно отправить унтер-офицера, идёшь ты. Где справился бы патруль, появляешься лично. Облавы, допросы, казни, теперь госпиталь. Ты не умеешь оставаться в стороне, даже когда твоё присутствие ничего не меняет.

— Офицер должен быть рядом со своими людьми.

— Офицер должен быть там, где от него больше пользы, сын.

Альберт усмехнулся:

— Это удобно говорить из кабинета.

Курт остановился и повернулся к нему:

— Думаешь, я боюсь выйти на улицу?

— Я этого не сказал.

Однако взгляд его говорил больше, чем слова. И отец, и сын это знали.

— Нет, но хотел. — Курт выдержал паузу. — Но послушай, Альберт. Ты всё время кому-то что-то доказываешь. Мне, солдатам, самому себе. Тебе мало выполнить приказ. Нужно, чтобы все знали: это сделал обер-лейтенант Альберт фон Лангенау. Ты очень этим занят, и это… нехорошо для службы.

Обер-лейтенант качнул головой.

— Солдаты должны видеть, что командир не прячется за их спинами.

— Солдатам, — старший фон Лангенау ткнул пальцем в стол, а со следующими словами ещё и ещё, — нужен командир, который знает, зачем посылает их вперёд, а не человек, который каждый раз идёт первым только потому, что боится показаться трусом.

— Осторожнее, отец.

— Я не пытаюсь принизить твои достоинства, Альберт. Я хочу, чтобы ты остался жив.

— Ты считаешь, что я без причины подставляюсь под пули?

Голос обер-лейтенанта так и звенел холодом.

— Я считаю, что ты слишком часто оказываешься там, где вполне мог послать другого.

— Прости, отец, но это моя жизнь. И решать, рисковать ею или нет, буду я.

— Даже если ты меня сбрасываешь со счетов, как отца, ты должен помнить, что, пока носишь офицерские погоны, твоя жизнь принадлежит не только тебе.

— За два дня я нашёл тайный ход русских, который твои люди искали два месяца. Вычислил несколько их опорных пунктов. Нашёл тех, кто им помогает. Или это всё не стоит некоторой толики риска?

— И решил, что теперь понимаешь Сталинград лучше людей, которые воюют здесь с лета, — Курт покачал головой. — Но это Россия, Альберт. Здесь слишком многое оказывается не таким простым, каким выглядит на карте.

Лангенау-младший протянул руку к столу, под пальцами скрипнули кожей перчатки.

— Очень скоро всё закончится. Мы возьмём город.

— Возможно. А я, если хочешь знать, последние несколько дней читаю сводки с Дона. Перед румынскими дивизиями появляется всё больше русских частей. Танки, новые соединения, движение по ночам. И если они ударят по румынам, нам придётся вытаскивать силы из города. А если фланг не выдержит, все эти дома, подвалы и несколько метров улицы, за отрезки которых мы платим сотнями людей, перестанут что-либо значить. Коммуникации растянуты, серьёзного резерва почти нет. Вот, что я вижу.

— Поэтому ты снова добиваешься моего перевода? Я никуда не поеду.

Альберт не сказал вслух того, на что надеялся. Его отец отвёл взгляд и никак не дал понять, что догадывается о чаяниях честолюбивого отпрыска.

— Тогда обещай хотя бы одно. Если наступление одиннадцатого не даст того результата, которого ты ждёшь, ты согласишься на перевод. Без споров.

— А если мы выйдем к Волге?

— Тогда этот разговор можно будет забыть.

— Нет. Я офицер. Что бы ни случилось, я останусь воевать.

— Упрямец!

Курт жёстким от напряжения шагом подошёл к занавешенному окну, вцепился в край брезента и резким движением сорвал его с крючьев. В кабинет сразу потянуло холодом. Вместе с ним вошёл тусклый ноябрьский свет. За открывшимся окном лежал Сталинград: дома без крыш, чёрные оконные проёмы, заваленные кирпичом улицы. Над кварталами висел пеленой дым, кое-где сквозь него поднимались свежие столбы после разрывов.

Оберст остался у стены, сбоку от открытого проёма. В окно он даже не посмотрел.

— Посмотри, Альберт. В августе нам точно так же объясняли, что город достаточно разбить артиллерией и авиацией. И мы его разбили. Разбили. Я много недель вижу эти руины. И что изменилось? Русские перебрались из домов в подвалы и норы и продолжают стрелять. Вот почему я не люблю, да нет, не могу понять твоё «скоро всё закончится». А ты понимаешь, почему говоришь так?

Альберт смотрел за плечо отца. Там, через пустырь, за низкими крышами слободки, темнела трёхэтажная школа. Окна зияли пустыми проёмами. В левом крыле, на третьем этаже, находился его караульный пост — трое солдат. Утром Альберт собирался сам подняться туда и проверить несение службы.

Он перевел взгляд на отца и проговорил:

— Задёрни брезент.

— Что?

— Закрой окно. Нельзя держать его открытым лишь ради нашего спора.

— Я знаю, где можно стоять, Альберт, — усмехнулся Курт и повёл рукой чуть вперёд, — потому что знаю этот город. А ты…

Договорить он не успел.

Со стороны школы раздался хлопок. Одиночный винтовочный выстрел. Курт дёрнулся, задевая сапогом упавшую занавесь, будто наткнулся на что-то грудью, и брезент хлопнул, рождая будто бы эхо того страшного хлопка. Оберст отступил на полшага и посмотрел на сына. На лице было недоумение и страх.

Потом ноги фон Лангенау вдруг подломились, и он упал под самое окно. Сталинград всё так же исходил пеплом и дымом — ничто не мешало видеть его теперь.

— Отец!

Альберт рванулся к нему.

Открытое окно оказалось прямо перед ним. За ним — пустырь и тёмная коробка школы. Ледяная мысль обожгла Альберта. Снайпер! Он ведь стрелял из здания той самой школы! И я для него открылся!

Бах! — раскатисто донеслось с улицы.

Это со стороны школы донесся второй винтовочный выстрел.

Было ещё темно, когда я услышал шум. Это караул наверху сменялся.

Это вполне можно было понять по голосам и по шагам. Наверху затопали, задвигали чем-то тяжёлым, кто-то хрипло засмеялся, потом по лестнице вниз спустилась старая смена, судя по всему, трое. Голоса их удалились в сторону выхода. Новые караульные остались наверху.

Я выбрался из-за своего укрытия, прошёл к проходу, прижался к стене и стал слушать. Мне нужно было понять, сколько их там. По голосам выходило немного. Двое переговаривались, третий только хмыкал в ответ и изредка отвечал, и больше никого я не услышал. Трое, получается.

Двое для меня были задачей привычной. Трое уже хуже. Троих бесшумно убрать — та еще задачка. Ждать я больше не стал. Только что сменились — значит, до следующего движения у них наверху оставалось больше всего времени.

Я оставил «Светку» у лёжки, проверил парабеллум, перехватил финку поудобнее и вышел в коридор.

Осколки стекла и кирпичная крошка лежали на полу ковром, и любой камешек под подошвой мог хрустнуть так, что те трое услышат. Я пробирался вдоль стены, и получалось долго, на десять шагов у меня уходила целая минута.

Подобрался к проходу на лестницу. Уже занес ногу, чтобы шагнуть за угол, и чуть не столкнулся нос к носу с немцем.

Он меня не заметил, стоял на площадке лестницы, в трёх шагах от меня, вполоборота к окну. В руках у него была записная книжка, и фриц писал в ней огрызком карандаша, наклонив голову к тусклому окну. При товарищах постеснялся, видно. Отошёл вниз, где никто не смотрит через плечо.

Я ударил ножом, раз и другой — в бок, под руку и в печень. Главное в таком деле, чтобы человек не успел набрать воздуха для крика, нужно много ударов за самое короткое время. Он и не набрал. Выпустил только бульканье, кровавыми пузырями, из пробитого лёгкого, и я добавил коротко в горло.

Он умер стоя. Я обхватил его и помог опуститься на ступени без звука. Снял с плеча карабин, чтобы не загремел, и уложил рядом.