— Удачи, Матвей. Себя и Галимзянова береги.

— Живы будем, не помрём, — бросил он с усталой усмешкой.

Они перебежками ушли по развалинам и вскоре скрылись в полумгле.

Через несколько минут начало светлеть. Солнце поднималось у меня за спиной, и с каждой минутой видимость становилась лучше. На двести-триста метров уже можно было уверенно различать фигуры между развалинами, насыпями и воронками.

Я снова взялся за работу. Немцы перебегали от укрытия к укрытию, иногда на несколько секунд задерживались на открытом месте, и тут уж я не терял возможности для точного выстрела.

Одного фрица я сразу приметил, обратил внимание, как вокруг него держались остальные. По обмундированию он почти не отличался: каска, автомат через плечо, такой же серый мундир. Но именно он показывал группе рукой направление, подзывал к себе людей и что-то коротко им выкрикивал. Офицер, просто каску напялил.

Я поймал его в прицел. Выстрелил, когда он поднялся и перебежал к соседней груде кирпича. Немец споткнулся и упал между торчащими балками. Те, кто шёл следом, на несколько секунд замешкались, но почти сразу один из них взял командование на себя, махнул рукой, и группа снова двинулась вперёд. Этого я тоже снял.

Потом я прицелился в бегущего с винтовкой, выстрелил. Тот упал, а другой, что бежал рядом с ним, попросту бухнулся на четвереньки и пополз к ближайшей воронке, задрав зад. Нет бы прижаться к земле, но он торопился поскорее добраться до укрытия и этим себя подставлял. Я взял чуть ниже лопаток и нажал на спуск. Немец завалился на бок, так и сдох в позе собаки, поджав ноги.

И тут я явственно почувствовал на себе чей-то взгляд.

Никакими сверхъестественными способностями снайперы не обладают. Бывает ведь и у обычных людей такое, что чувствуешь: сейчас на тебя кто-то смотрит.

Вот только у снайперов это часто означает, что до смерти остаётся несколько мгновений.

Я резко перекатился в сторону, и буквально почти в тот же миг пуля выщербила кирпич там, где я лежал. Крошка и рыжий дымок пыли. Вот и всё, а меня обдало холодом до самых костей.

Одиночный выстрел. И не рядом, а точно в то место, где я только что лежал.

Сука! Немецкий снайпер!

На таком расстоянии меня в тёмном проломе насосной толком не разглядеть. Значит, пролом он уже давно пас. Может, заметил вспышку на дульном срезе «Светки», а может, движение. И не знал он наверняка, попал или нет в русского.

Вот это и хорошо. Пусть думает, что попал.

Поэтому я не вставал и не переползал на другое место, а потихоньку сдавал назад, не разворачиваясь. Ползти так крайне неудобно, но теперь главное — не поднимать головы и не разворачиваться, чтобы, не дай бог, в проломе не мелькнули тень или силуэт. Он следил за моей позицией и, похоже, уже не первую минуту. Значит, мог знать и запасную лёжку.

Надо было менять всё.

А бой завязался насмерть. Немцы перли и лезли, будто каждый последний день свой проживал, и орали. У кого-то, я четко расслышал, даже заплетался язык. Видно, хорошо плеснули им шнапса для храбрости. Я в Сталинграде уже сам сталкивался, да и от наших слышал, что перед атакой немцы иной раз хорошо прикладываются к крепкому. Пьяные и оголтелые, они пёрли вперед, несмотря на потери, и в этом было самое страшное.

Наш пулемёт опять молчал. Немцы уже подобрались на расстояние броска гранаты, и из укреплений роты полетели последние лимонки.

Я тем временем прислушивался, пытаясь уловить среди общего грохота отдаленный одиночный винтовочный выстрел. Работает ли сейчас немецкий снайпер по другим целям, ждёт меня или уже сменил позицию? Нет, в такой канонаде ничего не разберёшь. Винтовки, автоматы, разрывы гранат, крики раненых, команды — всё смешалось, а немцы продолжали прорываться вперёд.

Бой шёл жаркий, и я даже вспотел, несмотря на морозец. До простенка так и добрался, ползком и пятками вперёд, только там развернулся. Из насосной выбирался, не поднимая головы, между насыпями и грудами кирпича, пока не влез в завал. Раньше здесь было бетонное ограждение, теперь плиты же лежали друг на друге вперемешку, и за ними я, наконец, смог укрыться.

Попробовал сунуться глубже между плитами, но щели оказались такими узкими, что не протиснуться. Алия бы пролезла. Я — хренушки.

Значит, придётся работать так. А если я так и останусь торчать, как затычка, меня будет видно, и немецкий снайпер это тоже прекрасно понимает. Однако другого варианта всё равно не было. Его надо было убрать быстро, пока он сам не начал снимать наших одного за другим. На всё про всё у меня будет несколько секунд: найти, поймать в прицел и выстрелить раньше него.

Задачка, мать её, ещё та.

По направлению выстрела я примерно прикинул, откуда он работает. Пуля влетела в пролом с северо-запада, ударила в стену там, где я только что лежал, отрикошетила и ушла дальше в кирпич. Значит, искать надо было вон в той стороне, за дымком, где торчали развалины заводского цеха — большая кирпичная коробка с двумя рядами высоких окон, от которых остались одни проёмы. Где-то там этот гад и сидел.

Солнце в тот момент уже было у меня за спиной, что оказалось очень кстати.

Я достал зеркальце. Для него у меня была припасена самодельная лапка-держатель из проволоки и деревяшки. Закрепил, осторожно выставил над плитой и начал просматривать цех. Солнце било со спины, поэтому поймать зайчик в сторону немца было сложнее, но всё равно я старался не держать зеркало долго на одном месте. Опытный снайпер такую штуку мог заметить и без блика.

Вокруг по-прежнему грохотало, стреляли и свои, и немцы, кто-то орал совсем рядом, но я смотрел только на тёмные проёмы цеха.

Высматривал, выжидал — и дождался.

В одном из окон нижнего ряда, ближе к левому краю, на мгновение мелькнула вспышка.

Вот ты где, гадёныш! Всё-таки поверил, что я мёртвый, и уже работает по нашим ребятам.

Ну, сука! Лови ответку!

Я убрал зеркальце, глубоко продышался и резким коротким движением выставил винтовку на плиту, уперев цевьё о бетон. Приник к прицелу, навёлся на тот проём, где видел вспышку, и разглядел его. Тёмный силуэт в глубине цеха, вон и ствол торчит. Целиться долго нельзя, а не то уже он меня заметит, я ведь тут как на ладони для него. Я и так чувствовал сейчас всего себя, от макушки до мизинцев — вон сколько я занимаю места.

Секунду-две на прицеливание — сложно успеть. Но мне хватило.

Бах!

Силуэт в проёме дёрнулся и исчез за обвязкой. Я рывком переместился вправо, высунулся и отправил туда ещё одну пулю, прицелившись над нижним краем проёма. Там больше никто не шевельнулся и не мелькнул.

Похоже, хана снайперу. Ну и хорошо. Теперь можно было снова заняться остальными.

Я вернулся в насосную и снова взялся за немцев, только теперь прежней лёгкости уже не было. Руки подрагивали от усталости, плечо отдавало резкой болью при каждом выстреле, стекло прицела то и дело мутнело от дыхания, а цели мелькали между обломками и быстро исчезали. Но атака фрицев уже захлебнулась. Немцы залегли за развалинами, разве что время от времени кто-нибудь высовывался, и этого мне хватало.

Мои гильзы одна за одной звенели о битый кирпич. Магазин пустел, я дозаряжал «Светку» из обойм — пять патронов, ещё пять — и снова возвращался к прицелу. В какой-то момент даже мелькнул вопрос: что предпринять, если патроны закончатся раньше, чем немцы.

Но фрицы начали пятиться от наших позиций, перебегая от укрытия к укрытию, и двоих из них я подловил на отходе.

Есть!

Сил не было совсем, и я упёр кулак в землю, будто ей отдавая своё ощущение странного, звенящего торжества. Есть!

На нашем участке к Волге они не прошли. Именно здесь в той, другой истории, в которой меня здесь не было, немцы кровавым бичом прорвались к реке — а теперь я видел их спины.

ОТ СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО

Вечернее сообщение 11 ноября

В течение 11 ноября наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда, северо-восточнее Туапсе и юго-восточнее Нальчика. На других фронтах никаких изменений не произошло.