— Русский снайпер.

— Я проверяю всё, что может вывести на него. — Альберт поднялся. — Мне нужна старшая сестра, которая работала с Виммером.

Эльза Крамер была женщина широкоплечая, коротко остриженная. Поверх халата на груди у неё висел красный карандаш на шнурке. Она оторвалась от журнала, когда вошел молодой офицер. Объяснив цель визита, он начал расспросы.

— Были у оберштабсарцта пациенты, которым он уделял особое внимание?

— Простите, здесь каждому требуется внимание.

— Я спрашиваю не об этом. Особый уход, личные осмотры.

Эльза наморщила лоб, вспоминая.

— Есть один. Оберштабсарцт сам его оперировал и велел поставить койку за ширмой в третьей палате. До него там лежал оберст-лейтенант Рейнгардт, пока его не эвакуировали.

— А этот человек сейчас где?

— Там же. Особой нужды держать его отдельно я не видела, но доктор Виммер распорядился не переводить. И каждый вечер сам заходил осматривать.

— Фамилия?

Эльза на несколько секунд задумалась.

— Не вспомню, герр обер-лейтенант. У меня несколько сотен раненых. Карточка должна быть в сестринской, если нужно, я подниму.

Альберт немного помолчал.

— Не нужно. Сначала хочу его увидеть. Как он себя ведет?

— Молчаливый. Остальные, я слышала, зовут его играть в карты, но он редко соглашается.

— Проводите меня.

Эльза повела офицера и второго, кто с ним был по коридору, к палате, но до нужной не дошла. Навстречу почти бегом выскочил санитар.

— Фрау Крамер! Привезли новых раненых, две машины. Вас просят на приём.

Из дальнего конца коридора уже слышались голоса, торопливые шаги и стук носилок.

Эльза показала Альберту на дверь:

— Простите, я тороплюсь. Вам туда, третья палата. Перегородка у дальней стены.

И сама поспешила за санитаром.

Альберт остановился у двери и сказал Хайдеману, с особенно смурным видом хромавшему чуть позади:

— Когда войдем, посмотри внимательно. Если не уверен — так и скажи. Мне не нужен удобный ответ.

— Я его запомнил, герр обер-лейтенант. Узнаю из тысяч.

— Хорошо, и будь начеку… Если это один из диверсантов, то будь готов, что он и теперь захочет выстрелить первым.

В палате пахло табаком, потом и йодом. Трое раненых почти молча играли в карты у окна, несколько человек спали. При появлении офицера те, кто уже мог вставать, поднялись с коек и вытянулись.

— Вольно. Ложитесь.

Фанерная перегородка и серая полотняная ширма отграничивали закуток в дальнем углу. Альберт подошёл к ширме, расстегнул клапан кобуры и оставил руку на рукояти пистолета. Хайдеман остановился чуть позади и, сглотнув, снял с плеча винтовку.

Альберт взялся за край ширмы и отвёл её в сторону.

На койке лежал человек с повязкой через плечо. Увидев офицера, он приподнялся на локте и настороженно посмотрел сначала на Альберта, потом на Хайдемана.

Альберт не сводил глаз с раненого. А тот так и впился взглядом в Хайдемана, будто сразу ожидая чего-то страшного.

— Ну? — обернулся на рядового Лангенау.

Хайдеман всматривался ещё несколько секунд.

— Не он, герр обер-лейтенант.

— Уверен?

— Да. Это другой человек.

Альберт перевёл взгляд на раненого.

— Фамилия?

Тот назвал себя.

Альберт ещё несколько секунд смотрел на него, затем убрал руку с кобуры и задвинул ширму.

У двери снова остановился.

— Точно?

— Точно, герр обер-лейтенант.

Альберт вышел из палаты. Через пару минут его машина покинула Гумрак.

Получасом раньше Пьетро лежал за своей перегородкой и слушал, как в общей палате снова начали сдавать карты.

Ширма отодвинулась, и на край койки без спроса уселся Штефан.

После смерти Виммера он осмелел окончательно. Раньше хотя бы оглядывался, прежде чем лезть за перегородку, теперь входил сюда как к себе.

— Мельцер, я вот чего не понимаю. Виммера больше нет. Кто теперь решает, что ты должен лежать здесь один?

— Тебе что нужно? — поморщился Пьетро, понимая, что этот ушлый немец от него не отвяжется.

Нужно было с ним решать как-то… вот только сил на это «решать» у него самого пока не было.

— Я же за справедливость, камрад. Сам вот третью неделю в общей палате. Один кашляет всю ночь, второй храпит, третий дымит мне в лицо. А у тебя тут тишина, целый угол тебе отгородили. Чем ты лучше остальных? Ты же не умираешь, вообще сам ходишь.

— Виммер положил меня сюда после операции. Я тут при чем?

— Операция давно позади, — настаивал Штефан, неприятно пыхтя носом.

— Ты что же, хочешь занять это место? — прямо спросил Пьетро.

— Так было бы справедливо. По очереди. — насупился Штефан, готовясь к жаркому спору.

Пьетро моргнул.

— Хочешь поменяться местами? Я не против.

Штефан не сразу понял.

— Ты это серьёзно?

— Да. Ты ложишься сюда, я перехожу в общую палату.

— Просто так?

— Почему нет? Я чувствую себя прилично. Мне отдельное место больше не нужно. Может быть, среди товарищей я даже быстрее поправлюсь. А ты, наоборот, отдохнешь.

Штефан поднялся:

— Знаешь, Мельцер, я ошибался насчёт тебя. Я принесу свой матрац.

— Неси, — кивнул Пьетро и стал одной рукой аккуратно скатывать свой в рулон.

Штефан быстро перетащил за ширму шинель, кисет, кружку и ещё кое-что из своих вещей. Устроился на койке, вытянул ноги и тут же натянул одеяло до подбородка.

— Здесь, оказывается, прохладнее.

— Зато тихо.

— Да, это важнее.

Пьетро тихо перешёл на освободившуюся койку в общей палате, между кашляющим сапёром Йозефом и храпящим ефрейтором.

Один из картёжников проводил Пьетро взглядом и усмехнулся:

— О, кто к нам пришел! Теперь тебе придется играть с нами.

— Позже, — буркнул Пьетро и отвернулся к стене. — Пока бы поспать.

Карты снова застучали по столу. А когда, спустя несколько минут, вошли двое, он притворился спящим, отвернувшись к стене.

Я пока что всё отлеживался у Марфы. Молодой организм восстанавливался быстро, и тут надо отдать должное этому телу. Досталось оно мне, так сказать, в отличном состоянии. Уже на следующий день головная боль ослабла, и в сторону меня больше не вело. Тошноты вообще не было. При резком подъёме ещё шумело в ушах, но с этим можно было работать.

В той, прошлой жизни я не раз читал про то, что на войне раны заживают быстрее, чем в мирное время. Не знаю, правда это или нет, но на собственном опыте пока выходило, что правда. Конечно, не без стараний сердобольной хозяйки. Питанием, например, Марфа занялась всерьёз. Сама она на себе экономила, а меня кормила хорошо. Ей удавалось тайком таскать с немецкой кухни консервы, дважды хлеб, а один раз, к нашему с Андрюшкой удивлению, кусок копчёной колбасы.

— Вот же жируют, гады, — возмущался Андрюшка, но на колбасу поглядывал с радостью и ел вместе со мной. Марфа кормила нас обоих.

— Это последние их барские трапезы. Повар их ругается, — сообщила она. — Подвоза нормального с неделю, мол, не было. Все хуже и хуже у немцев с питанием. Всё жду вот, когда они с голоду дохнуть начнут.

— Да дядя Лёша их быстрей перестреляет, чем они так помрут, — сказал Андрюшка с набитым ртом. — Человек, говорят, без еды месяц прожить может. А фашист и не человек вовсе, он с голоду не пухнет.

Как стемнело, я стал собираться.

Я помнил про одиннадцатое ноября. Знал, что ударят массированно утром, и что немцы стянули для этого удара дополнительные силы в заводские районы. Знал и то, чего здесь не знал никто. И это надо было донести до своих.

Если идти умеючи, до своих отсюда близко, вот только лаза больше нет. Придется нейтралку переползать. Но я давно уже знал в этих местах каждый камешек. Смогу проскочить. Как там Гришка и Алия? Проскользнули? Надеюсь, что да, а теперь волнуются за меня небось.

Но перед уходом к своим я решил сделать ещё одно дело. Андрюшка много рассказывал про Лангенау-младшего. Про постоянные обыски, что он устраивал, про виселицу у штаба. Обер-лейтенант Альберт Лангенау стал у отца заместителем, и за две недели своей здесь службы он причинил вреда мирному населению больше, чем старший за все последние месяцы. Он нашёл наш лаз. Он направлял облавы по кварталам. Он вешал людей. Старший засел в глубине дома, и оттуда его никакой пулей не достать. Младший же, как говорил Андрюшка, ходил открыто и курил на крыльце, потому что был уверен, что снайперов здесь больше нет.