— А если нет?

— А если нет, то я сильно в тебе разочаруюсь, и вынужден буду всё рассказать. Прости… — Штефан встал и накинул шинель как следует. — Спи, Мельцер. Только тише. Не разговаривай больше. Не все такие добрые, как я. Кхе…

Он ушёл за ширму. Скрипнула койка. Пьетро лежал и глядел в потолок. Слышно было, как сердце стучало под раной.

Убить Штефана нельзя. Труп за ширмой наутро обнаружат, придут жандармы, и начнут, конечно, с соседей. Бежать было рано. Рана не даст, он выдохнется после первого километра пути. Добыть денег и заплатить? Но Пьетро понимал, чем кончаются такие договоры. Кто взял раз, придёт снова и запросит больше.

Оставался третий путь. Штефана надо было убрать из госпиталя, но не своими руками. Так, чтобы его забрали, и чтобы всему, что он скажет потом, никто не поверил.

Пьетро думал всю ночь, почти не замечая, как отступает тьма. И к утру уже знал, как это сделать.

Теперь нужно было ждать удобного случая, чтобы заполучить ключ. Он представился на вторую ночь.

Ценные вещи у раненых при поступлении забирали на хранение — в палатах было тесно, многолюдно и требовалось поддерживать стерильную чистоту, а в кладовке рядом с сестринской, к тому же, всё это можно было держать под замком. Часы, кольца, бумажники — всё складывали в холщовые мешочки с бирками, а ключ, если уж не от самой сестринской, которую не было совершенно никакого проку запирать, то от кладовки Эльза Крамер держала в ящике стола. Пьетро не раз видел, как она убирает его туда. Пациенты то и дело ходили в сестринскую за кипятком, и Эльза обычно их гоняла, но когда она уходила на приём, следить за этим было некому.

За последние дни в палате умерли двое: унтер-офицер больше не мучился от газовой гангрены, а ефрейтор из артиллерии, которого привезли уже без сознания, прожил всего одну ночь. Это можно было считать некоторой удачей, потому что вещи умерших оставались в кладовке дольше — семьям их отправляла канцелярия. Пьетро слышал от санитара, что у ефрейтора в мешочке остались обручальное кольцо, бумажник, фотография жены и деньги. Всё это должны были отправить вдове.

После очередного неудачного штурма, когда совсем стемнело, привезли сразу две машины раненых. Людей заносили в коридор и укладывали прямо на пол. Эльза Крамер, стараясь углядеть за всеми, распоряжалась санитарами, Фрайтаг и ещё двое хирургов работали в операционной. Дежурную сестру и санитаров стянули на приём и сортировку, и сестринская ненадолго осталась без присмотра.

Пьетро набросил шинель, взял кружку и пошёл за кипятком, как делал почти каждый вечер.

В сестринской было пусто. Ключ лежал в ящике стола, под журналом.

В кладовке он быстро нашел нужную полку: мешочки с вещами умерших лежали отдельно, бирки были подписаны химическим карандашом. Пьетро, и не думая выбирать, взял оба — ефрейтора и унтер-офицера. Так оно было вернее. Если бы пропал один, ещё могли решить, что ошиблись при учёте. Исчезновение двух уже заставит искать вора.

Назад он вернулся с кружкой кипятка в руке. В коридоре никто не обратил на него внимания. В палате было тихо. Из-за ширмы доносилось ровное, чуть свистящее дыхание спящего Штефана.

Эту койку Пьетро знал лучше любой другой в госпитале. Целую неделю он сам лежал на ней, неделю видел перед глазами один и тот же соломенный тюфяк и распоротый шов со стороны стены. От скуки он не раз запускал туда пальцы и крошил солому, а потому хорошо помнил, где именно ткань разошлась.

И теперь Пьетро низко присел у изголовья, со стороны стены, откуда Штефан не увидел бы его даже проснувшись, просунул руку в разрыв и спрятал оба мешочка в соломе, совсем неглубоко — на ладонь от шва. Так, чтобы на них можно было наткнуться при обычном прощупывании.

Штефан тяжело вздохнул во сне и повернулся на другой бок. Пьетро вздрогнул.

Выждал несколько минут и, убедившись, что шантажист крепко спит, вернулся к своей койке, допил кипяток. Теперь оставалось ждать утра…

Эльза Крамер обнаружила пропажу, когда утром пришла за холщовым мешочком с вещами ефрейтора, чтобы передать его в канцелярию. Она проверила полку раз, другой, потом пересчитала мешочки ещё раз и отправилась за Фрайтагом.

Через несколько минут он появился в третьей палате, остановился у двери и оглядел койки.

— Из кладовой пропали вещи двух умерших, — достаточно громко сказал он. — Кольцо, деньги, кошелек. Их должны были отправить родственникам — если помните о своих семьях, то поймёте, что для них они ценны особо. Кладовую не взламывали, ключ на месте. Значит, его взяли и потом вернули.

Он помолчал, ещё раз посмотрел на раненых.

— Взять это мог только тот, кто способен ходить. Всем ходячим встать. Вещи и постели будут осмотрены.

Фрайтаг, едва узнав новости, тут же позвонил в комендатуру Гумрака, и теперь в палату вошли двое фельджандармов с бляхами на цепях. Следом появился третий — в штатском, в тёмном пальто и фетровой шляпе. Под полями шляпы белели гладко выбритые виски.

Старший из жандармов, обер-фельдфебель с двойным подбородком, почтительно обратился к нему:

— Герр фельдполицайсекретарь, мы готовы приступить к обыску.

Эрнст Штольц коротко кивнул, подошёл к печке, расстегнул пальто и протянул руки к теплу. Пьетро видел его впервые, но по обращению жандармов сразу понял, кто перед ним. Сотрудник тайной полевой полиции, такая служба занималась преступлениями в сфере шпионажа, диверсий, государственной изменой — пропавшие кольца и кошельки были слишком мелким делом для такого человека.

И всё же он пришёл. Почему?

Пьетро чуть ссутулился у своей койки и постарался ничем не выделяться.

Штатский медленно оглядел палату.

На ширме его взгляд задержался чуть дольше. Он уже бывал здесь раньше. В этой самой палате, когда допрашивал Фогеля, очередного предателя.

И вот теперь снова что-то случилось, и именно здесь. Это не давало ему покоя. Госпиталь Гумрака слишком часто всплывал в сводках. А его прежний начальник погиб от руки собственного сына при обстоятельствах, которые, хотя дело и закрыто, до сих пор оставляли вопросы.

Фельдполицайсекретарь Эрнст Штольц давно привык доверять своему чутью. И сейчас оно подсказывало ему одно: всё, что связано с этим госпиталем, лучше проверять лично, дажи такие мелочи, как бытовые кражи.

— Начинайте, фельдфебель, — негромко сказал он.

Жандармы двинулись к первой койке, а фельдполицайсекретарь остался у печки и продолжил молча разглядывать раненых.

Обыскивали тщательно, ощупывая каждое койко-место от двери и дальше. Ранцы и вещмешки вытряхивали на одеяла, тюфяки тщательно проминали, под койками светили фонарём. У Йозефа Кельма кое-что нашли: тридцать марок. Фельджандарм записал сумму в блокнот и сосредоточился на следующей койке.

Потом перешли за ширму.

— Почему этот отдельно? — спросил жандарм, кивнув на хитреца Штефана.

— Отдельным местом для тяжелораненых распоряжался покойный Виммер, — ответила Эльза Крамер.

— Он не похож на тяжелораненого…

— Да, сейчас он ходит, и скоро его выпишем.

Штефан стоял у койки, придерживая руку на косынке, и с насмешкой наблюдал за обыском. Мол, минута, другая, и можно будет сенова лечь, пусть ищут дальше, там, где водятся преступники. Один жандарм вытряхнул его вещмешок, второй посветил под койку, затем принялись прощупывать тюфяк. У стены рука фельджандарма остановилась.

Он надавил ещё раз, нахмурился, нащупал распоротый шов и просунул внутрь пальцы.

— Герр фельдфебель, здесь.

Штефан перестал улыбаться.

Жандарм вытащил руку. На ладони лежали два холщовых мешочка с бирками.

В палате сразу стихли разговоры. Слышно было только, как потрескивают дрова в печке. Никто не потянулся посмотреть, не присвистнул. Будто бы все вообще вымерли.

— Это не моё! — Штефан поглядел на мешочки, потом на жандарма, потом на Фрайтага. — Это не моё! Я не брал! Я на этой койке четвёртый день, до меня тут…