Функ с минуту молча наблюдал за ним.

— Вы понимаете, что сейчас от этого почти никакой пользы?

— Нет, — ответил Рейнгардт, не опуская трости.

— Почему?

— Потому что во второй раз получилось лучше первого. Выходит, есть польза.

Функ нахмурился, ещё несколько секунд смотрел на упражнения строптивого больного, потом сдался:

— Ладно, но обещайте, что через четверть часа вы ляжете.

— Через полчаса, — невозмутимо ответил странный пациент.

— И попрошу без споров.

— Я не спорю, доктор. Я сказал, как сделаю.

Функ покачал головой и вышел. Уже из коридора донеслось его недовольное бормотание, что некоторые совсем не уважают докторов.

Дитрих проводил врача взглядом и тихо рассмеялся. Тут же стрельнул глазом в сторону Рейнгардта.

— Простите. Мне кажется, он вас ненавидит.

— Не думаю. Хороший врач не обязан любить больного. Его дело — не дать больному умереть, в том числе по собственной глупости.

Рейнгардт при этом всего через несколько секунд снова поднял трость. Теперь он выбрал выпуклый выключатель у двери и медленно совместил с ним обе булавки. На этот раз в линию всё легло почти сразу. Он задержал трость на несколько секунд, запоминая положение головы и плеча, затем опустил.

— Дайте-ка стакан. Поставьте его туда.

Он указал пальцем. Дитрих покорно поставил стакан на край тумбочки и по его знаку отступил.

Рейнгардт несколько секунд смотрел на него, затем закрыл глаз, открыл и протянул руку. Пальцы, как и утром, прошли чуть левее. Он остановился, не касаясь тумбочки, вернул руку и повторил движение. На этот раз ладонь точно легла на стакан.

— Ещё раз. Вон туда переставьте.

Дитрих переставил стакан на дальний подоконник.

Так они занимались, пока в дверь опять не заглянул Функ. Рейнгардт при этом стоял.

— Вы обещали, — с порога нахмурился врач.

— Разве уже прошло полчаса? — Рейнгард и бровью не повел.

— Тридцать пять минут, — с некоторым вызовом ответил тот.

Рейнгардт хмыкнул, но проверять не стал. Дитрих потянулся помочь и подал руку, но Рейнгардт, отмахнувшись, пошел к кровати сам. Лицо его было бледным, дыхание отяжелело, но за всё это время он не издал ни стона.

Функ же, всё так же в дверях, дождался, пока пациент ляжет, и уже более снисходительно проговорил:

— Завтра, если температура останется нормальной, разрешу вам несколько больше.

Доктор вышел, а когда дверь за ним затворилась, Дитрих не удержался и прыснул.

— Вы же всё равно будете заниматься дольше.

— Если смогу.

— Вот про это я и говорил вчера, — тихо сказал ефрейтор. — Вы ещё ходить толком не можете, а уже готовитесь стрелять. Я не встречал человека, который бы вот так просто… как это высказать… не принимал того, что с ним случилось. Будто то, что у вас нет глаза, вовсе и не является фактом. Как и то, что говорит доктор Функ.

Рейнгардт качнул головой на подушке.

— Вы поняли неправильно. Я прекрасно принимаю то, что случилось. Глаза больше нет, и новый не вырастет. Это факт, а злиться на факты бессмысленно. Я всего лишь выясняю, что у меня осталось. И здесь нужна точность и достаточно данных.

Он поднял руку и указал на свой левый глаз.

— Вот это осталось. И это тоже, — теперь он постучал пальцем по виску.

— Герр оберст-лейтенант… Когда вы снова сможете стрелять… можно мне посмотреть?

— Посмотреть на что?

— Как вы тренируетесь. Как стреляете.

— Для начала выздоровейте, — отрезал Рейнгардт.

В Дёберицкой школе, услышав такой вот тон, замолкали. Но Хайнц Дитрих только сглотнул и переспросил:

— А потом?

— А потом ещё поглядим, можно ли из вас сделать стрелка.

Ефрейтор расплылся в улыбке до ушей.

— А ну, не спать! — гаркнул Коровин, спускаясь в подвал.

Ванька Семибородов нёс караул у лаза, у самого устья трубы, и при звуках старшинского голоса встрепенулся так, что автомат брякнул.

— Да не сплю я, не сплю! Что ж ты сразу, Степаныч, кричишь. Это я так, притворился. Проверял, увидишь или нет.

— Увидел, — буркнул Коровин. — Притворился он. Вот придёт немец через нашу трубу, а ты его проспишь и подорвать не сумеешь.

Сказал и сам же осёкся. Поплевал через левое плечо, занёс кулак постучать по дереву, дерева поблизости не нашёл и постучал себя по каске.

— Ну, скажешь тоже, товарищ старшина. Откуда ж немцу про нашу трубу прознать? А и прознает, я его в жизни не пропущу. По трубе бесшумно не проберёшься, это ж человек, не крыса. Нет, я понимаю, иные люди похлеще крыс будут. Но я про тушку говорю, про массу тела, так сказать. Самый задохлый фриц и тот поболее самого жирного бобра будет.

Коровин только погрозил ему пальцем и пошёл проверять наряды дальше.

Караулы в доме стояли с каждой стороны, а в подвале держали отдельный пост. Охранять тайный ход, единственную нитку, что связывала гарнизон с немецким тылом в обход простреливаемых улиц, нужно было зорко.

Ванька присел на корточки, закутался поглубже в ватник, надвинул шапку и обнял автомат.

— Не сплю я, не сплю, — бубнил он себе под нос, то ли совести своей, то ли ещё кому. — Это я так, греюсь. А кто полезет, я враз услышу.

Дремать чутко, вполуха, он выучился ещё на флоте, и наука эта его пока не подводила.

И тут из трубы донёсся шорох.

Померещилось, подумал Ванька сначала. Потом шорох повторился, и сердце у Ваньки радостно подпрыгнуло. Скрипач! Снайперы со Скрипачом во главе как раз должны были вернуться скоро. Два дня назад они вернулись вчетвером, а вчера опять ушли, на этот раз без Саяна, втроем. Весь сон с Ваньки так и сдуло. Он придвинулся к чёрному зеву трубы и уже набрал воздуху, чтобы окликнуть по-свойски. Ну что, мол, стрелец, сколько чёрных душ отправил прочь на этот раз, черти небось нарадоваться не могут, что ад пополняется.

И осёкся.

По правилам сперва полагался стук. Свой, добравшись до условленного колена, выдавал условленную дробь по стенке, сложив пальцы в кулак. И этот стук периодически меняли, как пароль. Теперешний — три удара, пауза, два удара. Стука всё не было. А вот шорох был. Кто-то пробирался по трубе, и пробирался молчком.

Ванька на четвереньках метнулся к подрывной машинке.

Трубу сапёры заминировали заранее, как раз на такой случай. В одном из колен заложили заряды, от них сюда, в подвал, протянули и спрятали сапёрный провод. Концы его были присоединены к подрывной машинке ПМ-2 — небольшой металлической коробке с гнездом под ключ.

Ванька вставил ключ, ухватился за рукоятку и замер на мгновение. Достаточно было резко повернуть её до упора — машинка даст ток на электродетонаторы, и лазутчики будут похоронены прямо в трубе. Ванька схватился за рукоятку, но на мгновение замер.

А вдруг всё же Скрипач? Вдруг забыл человек постучать, с кем не бывает, устал, вымотался…

Да нет. Ерунда. Скрипач никогда ничего не забывает.

И всё-таки сердце ёкнуло. Ванька пригнулся к трубе, с самого краю, не высовываясь в зев, и крикнул:

— Эй! Кто там? А ну отзовись!

Вместо ответа из трубы грохнуло. Пуля прожужжала у самого уха, следом из чёрного зева хлестнула уже очередь, и Ванька кубарем отлетел в сторону.

— Полундра! Немцы в трубе!

Он повернул ручку до упора.

Ничего.

Крутанул ещё раз. Ещё. Ещё.

— Ах ты ж, зараза… Ну же! Взрывайся!

Всё без толку. Ванька ещё раз резко повернул ручку до упора. Ничего. Машинка щёлкала как положено, вот только заряды в трубе молчали.

Значит, провод.

Те, кто полз по трубе, каким-то образом отыскали линию и перерезали её. Сапёры спрятали провод на совесть, но другого объяснения просто не было. Додумывал Ванька уже на ходу. Он отскочил от зева, вскинул ППШ и прижался к стене.

На выстрелы вниз сбежались Коровин, Кузьма Бабаев и Леший. Эти не спали, несли караул на других постах, оттого и подоспели первыми.

— Ползут, гады! Ползут! — выпалил Ванька. — Меня чуть не пришили!