— Здесь спрячусь, — сказал я. — Между кадкой и ящиками. Сверху сети и дерюгу кинь. Только уложи как было, чтобы свежего не видно. И пылью припороши.

Я втиснулся в угол за кадкой и присел лицом к двери, слыша, как на разные лады звенит в ушах. Пистолет взял в правую руку и взвёл курок. «Светку» положил под грудой хлама — от длинной винтовки толку немного, а если меня обнаружат, первым понадобится пистолет. Сдаваться немцам даже и в таком состоянии я вовсе не собирался.

Андрюшка набросил сверху сети, прикрыл дерюгой, поставил на прежние места корзины и ящик. Потом собрал с пола пыль, древесную труху, какой-то мелкий сор и присыпал всё, скрывая следы нашей возни. Между краем кадки и ящиком осталась узкая щель. Через неё я видел пол и нижнюю половину дверного проёма.

— Не видно тебя, дядя Лёша, — шепнул Андрюшка. — Вот честное слово.

— Хорошо. Теперь иди. И помни: здесь живёшь ты с матерью. Больше никого.

Он кивнул и вернулся в избу. Со двора уже доносились немецкие голоса. Вскоре крыльцо заскрипело под тяжёлыми сапогами. Кто-то распахнул дверь, и в избу вошли несколько человек.

Сколько именно, я не видел. По топоту — четверо или пятеро, ещё кто-то остался во дворе, переговариваясь. В щель были видны только ноги: несколько пар добротных немецких сапог и одни русские, старые и разбитые.

Заговорил молодой немецкий офицер. Потом человек в русских сапогах перевёл:

— Герр обер-лейтенант Лангенау спрашивает: ты тот самый мальчишка, который чистит сапоги у комендатуры?

Сын полковника Лангенау… Что ты здесь забыл, сволочь? Тот самый, что нашёл наш лаз и вешал людей у штаба с табличками на груди. Теперь он стоял в трёх шагах от меня, а я видел только его сапоги — высокие, начищенные до блеска, будто он приехал не на облаву, а на строевой смотр.

— Да, герр офицер, — ответил Андрюшка. — Это я. Я тут живу.

По голосу паренька я понял, что он занервничал. Полицай перевёл ответ. Альберт задал следующий вопрос, и тот снова перевёл:

— С кем живёшь?

— С мамкой. Папка погиб. Мы вдвоём.

Лангенау коротко распорядился по-немецки, и солдаты разошлись обыскивать дом.

Церемониться они не стали. Один сорвал крышку с сундука и бросил на пол. Другой полез штыком под доски лежанки, отдирая их одну за другой. В горнице разбили какую-то посудину. Кто-то забрался на печь, сбросил вниз тряпьё и распорол тюфяк — солома посыпалась на пол. Оттащили стол, перевернули чугуны, проверили подпечье.

Потом открыли крышку в подполье. Один из солдат спустился вниз. Некоторое время оттуда доносились его шаги и приглушённая ругань, потом он выбрался обратно.

— Пусто, — сообщил он. — Никаких следов.

— Ну что ж вы всё ломаете-то⁈ — Андрюшка заговорил обиженно, почти со слезами. — Мамка придёт, ругаться будет! Вон, лавку разломали, миску разбили, чугунок перевернули…

Хорошо играет, подумал я.

— Хватит ныть, — жёстко, нетерпеливо оборвал его полицай-переводчик.

Потом кто-то вошёл в сени. Солдат остановился в полуметре от моего лица. Я видел его сапоги с налипшей глиной. Он постоял. Переступил. Потом взял винтовку наперевес и ткнул штыком в скомканную рыболовную сеть возле моей головы.

Штык прошёл сквозь нее и уткнулся в дерюгу у самого моего уха. Я бы не успел убрать голову — но и теперь не шевелился.

Солдат выдернул штык. Постоял ещё. Я услышал, как Андрюшка икнул — перепугался малец, но держится. Тот ткнул снова, ниже, наугад.

Во второй раз он попал в ящик. Штык сухо стукнул в доску, и я сильнее сжал рукоять пистолета.

— Что там? — окликнули из избы.

— Мусор, герр обер-лейтенант. Хлам. Сети, вёдра. Пусто.

Он ещё с полминуты потоптался, зацепился ногой за сеть, выругался вполголоса, выдрал сапог из ячеи и вышел. Когда солдат скрылся в избе, я впервые позволил себе нормально вдохнуть.

В избе снова заговорил младший Лангенау. Полицай перевёл:

— Господин обер-лейтенант спрашивает. Здесь, на этой улице, живёт какая-либо одинокая старуха, у которой есть погреб? Знаешь такую?

Андрюшка помолчал, будто честно вспоминал.

— Старух тут много было, герр офицер. Полно. Только это раньше. А теперь кто сбежал, кто погиб. Всё поменялось, я и не знаю, кто где живёт.

Лангенау выслушал перевод. Я слышал, как он перебирает что-то в кармане. Потом он бросил к ногам Андрюшки монету, и она прокатилась по половице и легла у его ног.

— За что, герр офицер?

Полицай перевёл ответ:

— Аванс. Завтра придёшь к комендатуре. Сапог у него много. Надо чистить.

И они ушли. Простучали по крыльцу, прошли двором, и через минуту я услышал их уже у соседнего дома.

Я просидел в укрытии ещё с полчаса — на случай, если кто-нибудь вернётся. Но немцы не вернулись. Андрюшка тем временем собирал разбросанные вещи, ставил на место лавку и сердито ругал фрицев.

Наконец, я выбрался из-под хлама, стряхнул сеть и осторожно поднялся. Ноги затекли, голова гудела, но напряжение понемногу отпускало.

— Фу-у… Пронесло.

— У меня аж сердце в пятки! Я думал, он тебя штыком достанет, — Андрюшка всё ещё смотрел на меня круглыми глазами. — Когда второй раз ткнул, я чуть не заорал.

— А ты молодец. Правильно с немчурой диалог вел.

Я потрепал его по волосам.

— Я ученый с ними беседы вести, — гордо заявил паренек. — Уж насмотрелся на их наглые рожи.

— Нельзя днём ходить, рискованно — выговаривала Алия Гришке. — Алексей говорил: днём отлёживаться, ночью идти.

— Выбора у нас нет, ты пойми, — возразил Демидов. — Ночью мы два раза чуть не напоролись на фрицев. Негде тут пережидать до темноты. Двигаться надо. Вот зараза-проказа… какой день к своим не можем выйти. Алексей, наверное, уже заждался нас в Доме. Давно вернулся, а мы как птенцы желторотые без него.

Алия выглянула из укрытия. Голые развалины, простреливаемый с трёх сторон пустырь, а за ним кварталы, откуда доносился шум боя.

— Пошли, — кивнула она. — До развалим дойдем, там точно есть где спрятаться…

И они пошли, от воронки к воронке, короткими перебежками, туда, где стреляли, где шёл бой — значит, где-то там были и свои.

Пересекли открытое пространство, добрались до развалин, прошли на чердак полуразрушенного дома и залегли у слухового окна.

— Гляди, — удивленно воскликнула Алия. — Что это⁈

Метрах в трёхстах, на той стороне разбитого квартала, стояло крупное кирпичное здание. До войны его не успели достроить, так и стояло с остатками строительных лесов, а теперь еще и изуродованное войной. Четырёхэтажное здание с железобетонными перекрытиями и широкими оконными проемами. Крыши еще не возвели, левая стена четвёртого этажа обвалилась наполовину, но само здание уцелело. И в проломе этой стены, на уровне четвёртого этажа, копошились фигурки в шинелях, а с пролома вниз, к земле, свисали тросы.

На тросах, чуть покачиваясь, висела пушка.

— Чтоб меня! Сорокапятка! — выдохнул Гришка. — Ей-богу, сорокапятка. Наши! Они её наверх тянут. Но как? Она ж полтонны весит.

— Сколько? — переспросила Алия, будто не поверив.

— Полтонны с гаком. Хотя это одна из самых лёгких наших противотанковых. Но зачем же ее на крышу-то? — Гришка припал к оптическому прицелу. — Лебёдкой тянут, через блок. Вон он, блок, на балке. И двое внизу ещё на оттяжках держат, чтоб о стену не била. Ну дают!

Пушка теперь висела на уровне третьего этажа и тяжело ползла вверх.

И тут из дома через улицу, из окна второго этажа, ударил немецкий пулемёт.

Гришка повёл прицелом. Окно было ему видно под углом, вид на пулемет сбоку, и из-за простенка, за которым сидел пулемётчик, при каждой очереди показывалось плечо.

Старшина Чернов лежал на четвертом этаже за остатками стены, вжавшись в битый кирпич, и матерился в рукав шинели. Немцы давили огнем.

Приказ был взять четырёхэтажный дом. Дом-то взяли ещё ночью. Подползли штурмовой группой, первый этаж забросали гранатами через выбитые окна, потом ворвались внутрь и погнали немцев наверх — а там добивали прикладами и штыками на лестничных пролётах. Немцев в ночь положили около двух десятков, но и своих потеряли почти половину.