Выстрелы и грохот не прекращались, немцы пёрли со всех сторон, а на мой участок вышла передовая группа, и за ней, в сером свете и в дыму от артобстрела, угадывалась ещё одна волна — а сколько их там было, за развалинами, я не видел. Наши же здесь стрелять не торопились. Мешали сумерки и туман с гарью. Палить наобум сейчас роскошь, с боеприпасами негусто, и был, видимо, приказ подпустить ближе.

Я же мог работать и на такой дистанции.

Выстрелил второй раз, и ещё один с винтовкой упал. Третий выстрел ушёл мимо, потому что фриц дернулся в последний момент и тут же, припав к земле, пополз.

— Гад! Ну подожди…

Сразу же я выстрелил снова. Четвёртым свалил следующего, и только тогда все другие фигурки рассыпались и вжались в землю.

Поняли, что снайпер работает. Жаль… только разошелся. Но ничего… стрижка только начата!

Я сменил позицию и залёг у второго пролома. Немцы отвечали из укрытий, но били больше наугад, по нашим траншеям и блиндажам. Возле меня пока ни одна пуля не прошла. Значит, откуда работает снайпер, они ещё не разобрались.

Пока была возможность, я дозарядил «Светку» из обоймы и снова прильнул к прицелу. Из-за груды кирпича показался немец. Он вскинул винтовку, выбирая цель. Я поймал его в перекрестье и нажал на спуск.

Бах!

Тот ткнулся каской в мёрзлую землю, припорошенную снежной крупой. Попадание есть.

Потом с той стороны что-то изменилось. Послышались команды, и немцы почти одновременно поднялись. Они вдруг рванули к нашим позициям, и приближались теперь резво.

На небольшой дистанции, да ещё по бегущим целям, толку от оптики становилось всё меньше. Одного я успел поймать в прицел. Выстрел, и он упал. Второго выхватил торопливо, почти навскидку, и первая пуля ушла мимо, но вторая все же достала его.

Немцы подошли совсем близко, и вот тут наши, наконец, ударили в ответ. Застрочил пулемёт, но тоже странно — дал несколько длинных очередей и вдруг смолк. Заклинило или расчёт накрыли, отсюда было не понять.

А немцев становилось всё больше. Теперь уже ясно было, что это лишь первые группы шли впереди основных сил. Ещё немного — и они доберутся до насосной.

Я прицельно выбивал ближайших фрицев, не давая приблизиться к моим развалинам. В ответ сразу застучало по кирпичу. Пули били уже по моему пролому, над головой сыпалась крошка.

Засекли. Надо было уходить.

Я уже начал продвигаться к выходу, когда справа, из-за развалин, выскочили двое немцев. Совсем близко от меня, шагов двадцать.

Я выдернул лимонку, швырнул в них и тут же нырнул за остаток перегородки, прижавшись к земле.

Рвануло.

По кирпичу и железу градом забарабанили осколки. Когда я снова выглянул, оба немца лежали раскинув руки, но за ними уже показались другие.

Наш пулемёт эту группу пропустил: то ли не видел, то ли был занят на другом направлении. А мне они зашли во фланг.

Вот теперь нехорошо.

Я прижался к стене. Пули прошли совсем рядом — автоматные очереди, отдельные винтовочные выстрелы, на голову то и дело что-то сыпалось.

Зажали, сволочи.

Впереди я немцев хорошо видел и работал по ним, а эти прошли сбоку, между развалинами и траншеями. В предрассветной серости, среди дыма и поднятой артподготовкой пыли, разглядеть человека в той стороне можно было только в нескольких десятках шагов. Этим они и воспользовались.

И тут в помещении, где я залег, что-то рядом стукнуло и покатилось. Я не видел, что, но в мозгу мелькнуло одно. Граната.

Я перекатился за выщербленный фундамент, зажал уши, слился с землей как только мог, так что каска скрежетнула по камням.

Ба-бах!

Осыпало землёй, и что-то хлестнуло меня по штанине. Я машинально провёл ладонью по ноге. Ткань посечена, а крови, вроде, нет. Значит, зацепило мелкими осколками, и толстые ватные штаны выручили — до ноги не долетело ничего.

И вот уже совсем рядом голоса на немецком. Я слышал команды и топот сапог.

А наши? Ребятки, где же вы? Почему не прикрываете? Немцы ведь мою насосную возьмут сейчас.

И тут наш пулемёт снова ожил. Застрочил длинными очередями, и немцы сразу прижались к земле, полезли за обломки кирпича, в рытвины и воронки.

Левее, на соседнем участке, через пролом мне были видны другие штурмовые группы. Фрицы тащили подрывные заряды, среди них мелькали огнемётчики, и шли они как раз через тот сектор, где мне было бы удобно поработать. Да разве дадут? Залёгшие справа немцы не давали мне и головы поднять.

— Сволочи…

Я отполз за остатки стены. Полз быстро — пожалуй, так быстро ползать меня научил только Сталинград. Привалился к стене и выдохнул. Здесь «Светка» уже становилась обузой. Я положил её рядом и вытащил парабеллум. Эх, сейчас бы автомат.

Между тем фрицы осмелели и ринулись внутрь насосной. Вот первый уже влетел внутрь через пролом в стене, за ним второй, третий.

Я высунулся и встречал каждого выстрелами из пистолета. Я стрелял, они палили в ответ, в ушах стоял звон и грохот, а фрицы валились один за другим. Я бил почти навскидку, прицеливаться было некогда, только переводил пистолет с одной фигуры на другую и жал на спуск. Один упал, второй, третий, четвертый.

Да что за чёрт! Неужели парабеллум настолько хорош?

Удивляться было некогда, я снова выстрелил, потом ещё раз, и вот уже магазин опустел. Я рванул запасной, загнал его в рукоятку, дёрнул затвор, а немцы продолжали падать.

Только тут до меня дошло, что стрелял не я один. В горячке я даже не заметил троих наших автоматчиков, которые подошли сзади, ударили по немцам, и как раз вовремя — не дали им захватить насосную.

На мгновение все стихло.

— Живой! — крикнул один, с широким и плоским, как блин, закопчённым лицом, и перескочил ко мне через обломки, а за ним второй, молодой, с ППШ наперевес. — Живой! Вовремя мы. Комбат сказал: там снайпер приезжий сидит, надо помочь, да и немцев в укрепление не пустить.

— Спасибо, братцы, вовремя вы… — выдохнул я.

В голове всё ещё звенело, недавняя контузия будто бы продлевала все звуки. Боец уже повернулся к молодому напарнику:

— Лыткин, левее бери!

Потом отдал команду третьему, со смуглым лицом:

— Галимзянов, попробуй обойти их.

— Есть, — отозвался тот и уполз в сторону.

Лыткин, молодой автоматчик с ППШ, ушёл левее, к пролому, и стрелял оттуда короткими очередями. Мы тоже били по немцам. Бой за насосную продолжался.

Я, раз расстановка изменилась, снова взялся за винтовку, но тут Лыткин вскрикнул и осел у пролома.

— Лыткин! — крикнул круглолицый и дёрнулся к нему.

Тот не отозвался. Тяжело дышал, глядя куда-то мимо нас, а через пару мгновений взгляд его совсем застыл.

— Суки… Убили, — процедил круглолицый и на секунду прикрыл глаза.

Я отложил «Светку» и подхватил автомат Лыткина. Немцы прижали нас так, что от снайперского преимущества уже ничего не осталось.

Галимзянов тем временем и вправду сделал крюк и ударил залегшим немцам во фланг. Они переключились на него, высунулись, и тогда мы с круглолицым сумели подавить огнем остатки группы. Несколько человек остались лежать у стены. Двоих последних Галимзянов добил сам.

— Готово! — крикнул он из-за развалин. — Вы как?

— Дышим, — отозвался круглолицый.

Он с душой сплюнул в сторону трупов и посмотрел на меня:

— Ну, вроде, отбились… ушли те гады… опосля видно будет.

— Гранаты есть? — спросил я.

— Да откуда, — отозвался он. — Всё уже извели, а утро только начинается.

— Тебя как звать? — наконец-то спросил я его.

Отбивались мы вместе, а вот имён друг друга не знали.

— Матвей, — ответил он и ещё раз глянул туда, где лежал Лыткин.

— Лёха, — сказал я и протянул руку.

Матвей крепко пожал её и кивнул.

— Я знаю. В роте мужики говорили, что с нами Скрипач будет. Я думал только, ты постарше возрастом будешь… а ты как мой сын. Ну, бывай, Лёха, — сказал Матвей, меняя диск на автомате. — Мы дальше по линии пройдёмся. Может, где ещё помощь нужна.