— Руки! — сказал Рудольф Фогель, качнув стволом пистолета.

К машине подошли ещё двое с автоматами, встали по обе стороны. Кюн вылез, но разжать пальцы на ручке не мог. Вся дверца под его рукой ходила туда и сюда.

— Я отдам вам документы, — зачастил Кюн. — Всё, что везу. Пакет тоже. Только отпустите меня. Если у вас есть требования, я передам их командованию, я могу…

— Боюсь, командование наши требования не заинтересуют, — перебил Фогель. — Поэтому выполнять их мы будем сами.

Он чуть повёл стволом пистолета.

— А теперь снимайте форму. Офицерский китель у нас пока один, и тот из снабженческих частей, со светло-голубым. Мне нужен ваш. Вместе с вашими документами он будет куда убедительнее.

Кюн снимал форму трясущимися руками. Скинул шинель, китель и брюки. С трудом стянул сапоги, левый никак не хотел слезать с ноги. Он остался в одном нательном белье. Холодный ветер прилепил бельё к ногам. Кюн обхватил себя руками и всё равно крупно трясся.

— Теперь вы меня отпустите? — спросил он.

— Обещаю, — сказал Фогель, — что я вас освобожу.

И кивнул Штайну.

Здоровяк шагнул сзади и накинул руку Кюну на горло, прижал к себе в смертельном захвате. Кюн выкатил глаза и захрипел.

— Вы же… обещали, — просипел он.

— Я освобождаю вас от этой жизни, — холодно сказал Фогель.

Штайн усилил хватку, а через несколько секунд опустил тело на дорогу.

— И зачем было всё это представление? — спросил он и вытер руки, хотя никакой крови на них и так видно не было. — Можно было просто перестрелять их из-за стен.

— Нам нужна машина с номерами, которая просто исчезла, — Фогель кивнул на «мерседес». — Без единой дырки. И чтобы ни один пост не слышал выстрелов. Тела оттащите за стены, завалите обломками. Соберите все документы. Выдвигаемся.

Его люди принялись выполнять приказание. Фогель открыл планшет, вынул пакет, вспорол его ножом и стал листать.

Это было донесение штаба корпуса в штаб армии за двенадцатое и тринадцатое ноября, с приложениями: карта положения дивизий с разграничительными линиями и нанесённым передним краем, сведения о состоянии триста пятой и триста восемьдесят девятой. По ним вполне можно было понять, сколько осталось людей в батальонах, каковы потери и расход боеприпасов после двух дней наступления.

Фогель задержался на цифрах, перечитал их ещё раз.

Отдельным листом шли сапёрные части, собранные для штурма заводских поселков. В конце лежали листы с предложениями корпуса о дальнейших действиях — три машинописных страницы с подписью начальника штаба.

Фогель аккуратно сложил и выровнял бумаги, не позволяя ветру их трепать.

— Русским это пригодится.

Штайн ухмыльнулся.

— А, понял. Отдадим им бумаги, и они сразу решат, что мы друзья? Ха!..

— Нет, — спокойно ответил Фогель. — Но человека, который принесёт такое, они хотя бы не будут считать врагом.

— И что, после этого мы сдадимся? Мне, честно говоря, не верится, что одна бумажка спасёт нам жизнь.

— Это только начало, Густав, — Фогель сложил бумаги обратно в пакет. — Русские должны знать об отряде «Свободная Германия», не по слухам, а по реальным делам. Как вот по этим документам.

— А как мы их передадим? — Штайн почесал через бинт ухо. — Просто так придём к ним и скажем: не стреляйте, мы принесли вам важные документы?

— Этот вопрос мы решим, — сказал Фогель. — Пока не знаю, как. Но решим.

Он поглядел на стены сгоревших домишек. Оттуда возвращались его люди.

— Закончили?

— Да, командир. Тела не найдут.

Фогель не стал интересоваться подробностями, лишь коротко кивнул:

— Грузимся.

«Мерседес» и «цундапп» развернулись и пошли назад, вглубь Сталинграда. Через минуту развалины скрыли их. На дороге между двумя стенами так и торчал полосатый шлагбаум, поднять его было некому.

г. Астрахань

Военкомат уже второй раз отказал Тане.

Выходить врач ей уже разрешил, но выписывать пока не собирался. До центра она добралась трамваем, дальше, опираясь на костыль, пошла пешком по грязи, прихваченной за ночь морозцем, а потом почти два часа просидела в коридоре военкомата. Капитан, что, наконец, её принял, прочёл заявление, просмотрел справку из госпиталя и сказал почти то же самое, что и в первый раз.

— Вы ещё числитесь на лечении, Татьяна Германовна. Заключения военно-врачебной комиссии о годности у меня нет. На каком основании я должен вас призвать? Закончите лечение, пройдёте комиссию — тогда и приходите. Женщин-добровольцев берем.

— Вы не понимаете, мне сейчас нужно, чтобы время не терять. Чтобы из госпиталя обратно, сразу…

— Не положено.

— Я не просто вольнонаемная, — Таня подалась к столу. — Я была в Сталинграде, в стрелковой роте. Работала переводчицей, исполняла обязанности санинструктора, под огнём ходила. Я не могу просто лежать в госпитале, когда там…

— А я не могу призвать человека, которого врачи ещё даже не выписали, — перебил майор уже мягче. — Выздоравливайте, товарищ Краузе. Потом поговорим.

Он вернул ей заявление.

Обратно Таня ехала в набитом трамвае. Сначала стояла, держась здоровой рукой за поручень, потом какой-то пожилой мужчина поднялся и уступил ей место. На каждом повороте рана под ключицей начинала тянуть сильнее, и к госпиталю Таня добралась уже в сумерках, уставшая, издёрганная.

В коридоре у своей палаты она столкнулась с Клавой и Зоей, соседками по койкам. Обе уже успели поужинать и теперь собирались идти за кипятком.

— Ну что? — Зоя сразу остановилась и участливо посмотрела на неё.

Таня только помотала головой, стиснув зубы.

— Опять не взяли? — уточнила Клава, сказала она это, как всегда, слишком громко, на весь коридор.

— Опять, — вздохнула Таня.

— Опять… — повторила Зоя, она всегда повторяла последние слова. Подхватила Таню под руку. — Пошли, упрямая… мама дорогая, еле стоишь ведь… Гляди… Ещё так походишь по городу — врач тебе и до двери выходить запретит.

— Не запретит, — упрямо процедила Таня, смаргивая злые слёзы. — Я все равно добьюсь…

— Ага, ты ему ещё расскажи, где сегодня была.

Эвакогоспиталь расположился на берегу, в многоэтажном здании бывшего училища. Пока работала речная навигация, раненых из Сталинграда привозили вниз по Волге пароходами и баржами, как привезли и Таню. Но сейчас река встала, и поток пошёл другими путями, а меньше раненых от этого не становилось. Их размещали в коридорах и в бывшем актовом зале, в палате у Тани вначале было пять соседок, а теперь восемь.

Клава была зенитчицей, попала в госпиталь с ожогом руки так и не отучилась говорить громко — за месяцы, проведенные у орудия, привыкла, что вокруг всё время грохочет канонада. Зое, связистке, осколок из плеча вынули три недели назад, она шла на поправку, но привычка повторять за собеседником последние слова осталась. Когда Таня вернулась, они обе, позабыв чаёвничать, устроились возле её койки.

— Давай к нам, — громогласно выдала Клава. — В зенитчицы. У нас много девчонок. Выпишут — обратно к ним вернусь… людей у нас не хватает. До немцев, конечно, не рукой подать, зато небо над головой часто ихнее. Я тебя научу.

— Научит она, — фыркнула Зоя. — Сама неделю ещё назад рукой шевелить не могла.

— Зато теперь могу.

— Нет, Танька, тебе в связистки надо, — продолжила Зоя. — В связистки. У нас как раз сейчас на базе госпиталя учебная группа занимается. Курсы для выздоравливающих. А то гляди, как на тебя молодой хирург посматривает, глазками так и стреляет. Ещё до весны здесь продержит, точно продержит.

Таня посмотрела на Зою:

— Какая ещё учебная группа?

— Запасного батальона связи, — объяснила Зоя. — Там старший лейтенант Коротков командует. После ранения его ограниченно годным признали, одной руки нет, вот теперь людей учит. Палатка у них за госпиталем: печка, доска, три аппарата. Берут выздоравливающих, кого врачи уже выпускают ходить. Морзе учат, телефонный аппарат, как линию тянуть, как обрыв искать. Выпишешься — уже специальность есть, и в часть попадёшь связистом, а не абы кем.