— Дайте-ка вспомнить. Да, сначала она была тут с нами, но в воскресенье рано вернулась в город, когда папа позвонил насчет Мэри. Папа не любит, когда мы приезжаем сюда без него, даже если тут находятся миссис Йохансен и Рут. Мама не так строга с нами. Папа тогда был в городе.

— А когда он отсюда уехал?

— Он был здесь в пятницу, но вечером вернулся домой... А зачем вы меня об этом спрашиваете?

— Наверное, просто чтобы поддержать разговор.

Скитер опять посмотрела на меня с сомнением. Я постарался улыбнуться как можно ласковее.

— Лихо ты держишься на этой лошади. Она меня напугала.

Скитер отошла от крыла:

— Он — ягненочек, он — сладкий пирожок. Ах ты мой Симпи! — Она поймала его, села на него верхом и, помахав мне рукой, ускакала.

Копыта застучали по майской земле. Я посмотрел на дерево. Додд Рэймонд висел там, с ночной росой на плечах и волнистых волосах, на конце буксирного троса, пока занимался рассвет и просыпались птицы.

Я двинулся на джипе туда, откуда приехал, попадая в следы от моих шин на траве.

Как сказала бы Тони, это совершенно меня не касалось. Но нельзя просто так оставлять подобные вещи. Когда вы почти уверены — нет.

Я прождал целых полчаса, прежде чем они приехали — дядя Вилли, тетя Мирна и две другие девушки. Скитер как раз легким галопом скакала обратно к конюшне, когда въехала их машина. Девушки вылезли, быстро, безо всякого интереса, взглянули на меня и побежали к конюшне. Вилли остановил их одним коротким окриком. Они покорно вернулись, взяли две корзинки с едой и понесли их к одному из домиков. Мирна Прайор, пристально посмотрев на меня, двинулась следом за ними.

Вилли подошел ко мне. Его начищенные черные ботинки блестели на солнце. Его брюки для верховой езды были хрустящими и свежими, белая рубашка расстегнута, концы завязаны в узел на талии а-ля мексиканский пляж. Его волосы казались невероятно белыми на фоне его загара. Это был пятидесятилетний Хэмингуэй, подтянутый, пружинистый, гордый своим телом.

— Здравствуйте, Сьюэлл. Могу я чем-то вам помочь?

От побежденного вида, который был у него в тюремной камере, не осталось и следа. Взгляд его был ясным, острым.

— Ваша старшая показывала мне дерево, на котором нашли Додда.

Он слегка нахмурился:

— Вы договорились встретиться с ней здесь, сэр?

— Нет, нет. Просто мне случилось приехать сюда примерно в то же самое время. Прелестная девушка.

Лицо у него было неприветливое.

— Да, прелестная.

— У вас три чудесные дочери, мистер Прайор.

— Вы приехали сюда, чтобы сказать мне об этом, Сьюэлл? Должен признаться, я не испытываю жгучей потребности развлекать... приятелей моей покойной племянницы. Все уже позади, и я хочу, чтобы мои дочери забыли об этом как можно скорее. Все это было омерзительно и прискорбно.

— Да, это так.

— А теперь не будете ли вы так любезны уехать, мы сегодня устраиваем здесь семейный пикник.

— Под тем самым деревом?

Он уставился на меня:

— Если это юмор, Сьюэлл, то я нахожу его несколько странным. Если это не юмор, то вам следует знать, что у меня хватит сил, чтобы зашвырнуть вас в ваш автомобиль.

— Да, наверное, хватит.

— Пожалуйста, уезжайте.

— Я хочу с вами поговорить.

— Не представляю, о чем мы могли бы с вами говорить.

— Просто я спрашиваю себя: а мог ли какой-то другой человек провернуть это выгодное дельце, о котором вам толковал Додд, мистер Прайор?

Он стоял лицом к солнцу, глядя на меня, упершись кулаками в бедра, согнув коричневые руки. Не могу сказать, чтобы в нем произошли какие-то физические перемены. Я не видел никаких перемен. Но чувствовал перемену, которая происходила у него внутри. Я чувствовал смещение, переоценку, новую расстановку сил. Человек может сидеть с такой же неподвижностью за карточным столом, уверенный, исходя из умеренных ставок, что выигрышная карта у него, а потом видит, как поставили по-крупному.

— Навряд ли я знаю, о чем вы говорите.

— Додд собирался поговорить с вами. Он сказал мне, что собирается. Как я понял, вам предстояло профинансировать его.

— Меня не интересуют коммерческие операции.

— Он сказал, что его коммерческая операция вас интересовала.

— Значит, он вам лгал, потому что я никогда не слышал от него никакого предложения. Я думал, что он доволен своей работой.

— Возможно, мне следует по-иному это сформулировать. Он сказал, что вы не сможете не заинтересоваться его предложением.

— Странное заявление.

— Вовсе нет.

— Вы пытаетесь быть таинственным? То, что вы говорите, выше моего понимания, молодой человек.

— Я не могу представить, чтобы деньги вас остановили. Наверное, дело было просто в том, что кто-то что-то знает. Или, может быть, вам, наделенному эдакой странной разновидностью извращенной честности, это виделось единственным способом вызволить меня из тюрьмы, в которую я попал незаслуженно. Очень могло статься, что меня казнят на электрическом стуле за то, что я убил ее. Вам это было не по душе. Совесть — странная штука, мистер Прайор. Даже ваша, извращенная.

— Это — самая несусветная чушь, которую я когда-либо слышал.

Я прикинул расстояние между нами, а потом негромко произнес:

— И как она выглядела в бинокль, Вилли? Цветущей и желанной? Вы знаете, какой случай я имею в виду. Когда вы сломали Дасти руку.

— Вы, должно быть, совершенно помешались, — заявил он с обескураживающим спокойствием.

— Это все палящее солнце, Вилли. Однако мне интересно, как вы приспособили свою совесть к другой вещи — эту вашу эластичную совесть. Как...

— Почему бы вам не уехать, пока я не вышвырнул вас с моей земли?

— Как вы свыклись с тем, что случилось с вашей сестрой? Ведь вы это сделали. Вы убили отца Мэри, а потом наблюдали, как кровь отца проявляется в дочери. Вы подвели под обвинение любимую сестру Надин.

И снова это был покерный стол. Он сделал крупную ставку. А теперь незнакомец раскрыл свои карты. Он смотрел куда-то мимо меня. Его рот шевелился, но безмолвствовал. Глаза были незрячими.

— Это еще не все, — продолжил я. — Дальше кто-то другой до этого додумается. Может быть, одна из ваших девочек. Может быть, ваша жена. Или, может быть, она уже в какой-то степени подозревает. Шила в мешке не утаишь, мистер Прайор. Когда дело касается таких вещей — нет.

Было что-то напоминающее о быке в линии его плеч, в бугре мышц у него на шее. Он бросился на меня с дикой, внезапной бычьей яростью. Уж слишком я его довел. В его мозгу не осталось места для хладнокровных планов и расчетов. Не осталось места ни для чего, кроме ярости, ярости крайнего отчаяния.

Я разрушил его мир и потому, в свою очередь, подлежал уничтожению. От его кулака, подобного кувалде, моя левая рука онемела. Один раз мне удалось ответить, но тут же второй удар обрушился на мои ребра, и он бросился на меня. Его руки сомкнулись, обхватив меня, голова давила на мой подбородок, костяшки пальцев — на поясницу. Я споткнулся и тяжело рухнул. Вилли оказался на мне, и у меня перехватило дыхание, когда он упал. Я молодой и довольно крепкий, но невозможно противостоять ярости такого рода. Невозможно даже выжить, когда имеешь дело с яростью такого рода. Он уперся массивным коленом в мой живот, и могучие коричневые руки сомкнулись на моей шее. Я напряг мышцы и попытался ухватить его за палец, чтобы отогнуть его назад, ослабить хватку, но мои ладони вспотели и все время соскальзывали. Последняя капелька воздуха заклокотала в моем горле, а потом его руки перекрыли доступ воздуху. Моя грудь судорожно вздрагивала. Солнце расплылось и потемнело, я слабо шлепал его по лицу руками, словно из бумаги, подобно хрупким, дрейфующим по воздуху крыльям игрушечных планеров.

В последний момент кто-то снял его с меня. Я сел, давясь и кашляя, и окружающий мир снова обрел краски. Я увидел, как Прайор пошатывается, но кидается, должно быть уже во второй или в третий раз, на Пола Франса, пытаясь дотянуться до него руками. Франс ударил Прайора три раза, когда тот устремился на него, почти небрежно отступил в сторону и ударил еще два раза. Последний удар стал решающим. Ноги Вилли сделали еще три шага, прежде чем он упал лицом вниз. Четыре женщины из семейства Прайор выбежали из домика, одна из них издавала короткие пронзительные крики при каждом шаге. Появился Джон Фидд с дробовиком.