Я встал на ноги. Бесчисленные белые точки роились вокруг, словно туча пчел, и медленно таяли. Франс сказал:

— Твоя девушка велела разыскать тебя и присмотреть за тобой, малыш.

— Спасибо.

Он потрогал красную отметину на подбородке и задумчиво проговорил:

— Ладно, не бери в голову. Это все пустяки.

— Назад! — прорычал Фидд. — Назад, к машине, оба!

Франс пошел прямо к нему, взялся за дробовик, вырвал его у него и негромко произнес:

— Полегче, папаша. Ну-ну, полегче.

Девушки перевернули отца на спину. Миссис Прайор требовала объяснить, что происходит.

Я повернулся к Франсу:

— Где-то слышал, что гражданин может арестовать другого гражданина. Это правда?

— Это законно. А что у вас на него есть?

— Он убил Рольфа Олана, Мэри Олан и Додда Рэймонда.

Скитер налетела на меня, как толстая коричневая малиновка — малиновка с когтями.

— Это гнусная ложь! — закричала она. — Вы наглый лжец!

Вилли Прайор не открыл глаз и не пошевелился. Зато открыл рот и объявил:

— Это не ложь. Это правда. — Затем встал медленно и степенно, отодвинул своих женщин в сторону и пошел к нам. — В какую машину вы хотите меня посадить?

Франс открыл дверцу своего серого седана:

— Вот сюда, пожалуйста.

Я поехал следом за серой машиной. Автомобиль Прайоров, с четырьмя женщинами и Джоном Фиддом, последовал за мной. Стоял погожий день, воскресенье. До Уоррена было семнадцать миль, первые из них предстояло преодолеть по дивным сельским просторам. Мы ехали с нашим грузом разочарования. Коровам было все равно. Пчелам было все равно. Птицам не было никакого дела. Был май и лето на подходе.

Круслов позволил мне при этом присутствовать. Он вел себя как человек, которого неожиданно огрели чем-то по голове. Все глядел на Прайора и едва заметно покачивал головой. Поскольку было воскресенье, потребовалось некоторое время на то, чтобы собрать должностных лиц.

Уиллис Прайор, занимая господствующее положение в маленькой комнате, сидел с какой-то исполненной грусти силой и достоинством, неподвижный, торжественный. Сейчас он походил на председателя совета директоров, с железным терпением дожидавшегося припозднившихся членов.

Стенографист, с бледным, одутловатым лицом, снял колпачок с огромной допотопной авторучки невероятно ядовитого оранжевого оттенка. Я сидел так, что мне были видны темные синяки на левой стороне челюсти Уиллиса Прайора.

— Ну что ж, пожалуй, мы готовы, мистер Прайор, — проговорил Круслов извиняющимся тоном.

— Мне рассказать обо всем так, как это случилось?

— Пожалуйста, сэр.

— Моя сестра Надин вышла замуж за Рольфа Олана. Вскоре после женитьбы он начал превращать ее жизнь в ад на земле. Она делилась со мной, мы всегда были близки, я разговаривал с Рольфом несколько раз на протяжении тех лет. Он игнорировал меня. Казалось, я его просто забавляю. Его измены становились общеизвестны. Моей сестре не стало никакой жизни. В день его смерти я позвонил ему в его кабинет. Сказал, что мне нужно с ним поговорить. Настаивал. Хотел дать ему последний шанс. Он подобрал меня на углу, там, где я с ним условился. Я сказал, что мы могли бы поговорить у него дома. Я надеялся вовлечь в разговор и Надин. Надин отдыхала. Мы тихо разговаривали в кабинете. Он сказал мне, что Надин пресна для него, как слабый чай. Сказал, что не намерен проводить жизнь прикованным к живому трупу, что решил с нею развестись. Тогда я извинился и вышел, сказав, что хочу выпить воды. Принес из кухни нож. Он прошел в коридор, чтобы подняться по лестнице, разбудить жену и сообщить ей о своем решении. Я ударил его ножом. Он посмотрел на нож, вскинул руку, прикоснулся к ручке, попытался что-то сказать и упал. Я вышел из дома через черный ход.

Мне никогда не приходило в голову, что под подозрение попадет Надин. Я надеялся, что полиция заподозрит какого-нибудь вора или какого-нибудь врага по бизнесу. После того как она начала терять рассудок, я рассказал ей, как я это сделал. И сказал почему. Но я уже не мог достучаться до нее, она не понимала, что я говорю. Я довел ее до этого. Когда я узнал, что она неизлечима, признаваться, как казалось, уже не имело особого смысла. Мне нужно было подумать о собственной жене, о маленькой дочери, о другом ребенке, который вот-вот должен был родиться. Я подумывал о самоубийстве. Я был умственно и физически болен долгое время, но в конце концов поправился. Если бы не порочные деяния Рольфа, Надин не лишилась бы разума. Как только я это понял, у меня нашлись силы вновь обрести физическое и умственное здоровье.

Прайор умолк и долгое время хранил молчание. Круслов ерзал в кресле, но ничего не говорил. Лицо Вилли было неподвижным — он с головой ушел в давние воспоминания. Наконец вздрогнул, поднял глаза и продолжил:

— Смерть Рольфа и помешательство Надин сделали меня ответственным за школьницу Мэри и младенца Джона. Я никогда не знал никаких забот с Джоном. Он одаренный, себе на уме и с метафизическим складом ума. Но его разум сильнее его тела. Он никогда не выказывал слабость плоти. С Мэри все было иначе. Я много думал о ней. Она родилась искушенной, со знанием греха. Я ее даже бил, но так и не смог обуздать порок. Как только она достигла совершеннолетия и стала получать собственный доход, у меня уже не оставалось никаких средств воздействовать на нее. Мэри ненавидела меня. Она ненавидела меня из-за наказаний, которым я ее подвергал ради ее же пользы. С дьявольским хитроумием своего черного сердца она, в свою очередь, стала наказывать меня. Решила растлить меня и моих дочерей.

Она рассказывала мне о своих телесных утехах. Выставляла передо мной напоказ свое тело. Смеялась надо мной и старалась вызвать во мне желание ее плоти. Рассуждала о моей сестре, своей матери, и приходила к заключению, что отношения между нами были нездоровыми, неестественными. Я часами простаивал, преклонив колени, на острых камнях, моля о наставлении. Я начал желать ее и не мог искоренить это дьявольское желание из сердца.

Вначале Прайор говорил сухо, лишь излагая факты. Теперь же его голос стал более звучным, и в его речи появились почти что библейские модуляции.

— Когда Мэри уезжала, я начинал исцеляться, но стоило ей вернуться, как я снова становился на ложный путь. В конце концов она стала дразнить меня романом, который у нее завязался с женатым мужчиной, Доддом Рэймондом, сыном старых друзей. Она дразнила меня этим, как до этого дразнила гнусными подробностями своего романа с молодым Иггером. Мэри хотела наказать меня за вымышленные жестокости, которые я якобы совершал над ней, когда она была моложе. Рассказала мне и о том месте, где она встречалась с Рэймондом. Я видел, что она проведет свою жизнь, сея порок. Я сказал ей, что ее отец был порочным и он умер. Она посмотрела как-то по-особенному, понимающе. Может быть, мое лицо показало ей слишком многое. Я знал, что она начала подозревать меня. Тогда я понял, что она тоже должна умереть. И как только это решил, почувствовал себя очистившимся.

Когда моя семья поехала на озеро неделю назад, в прошлую субботу, я припарковался рядом с клубом «Лоукаст Ридж» и двинулся следом за ее машиной, когда она покинула клуб. Я думал, что она с Рэймондом. Думал, что они поедут в это арендуемое место, о котором она говорила. Я ехал следом за ними, пока они не свернули на подъездную дорожку в старой части города. Чтобы убедиться, я развернулся, проехал обратно и свернул на эту подъездную дорожку. Мои фары осветили их, и я ясно увидел их, заключивших друг друга в чувственные объятия. Я вернулся домой, чтобы дождаться ее. Рассчитывал, что она приедет очень поздно. Но Мэри приехала раньше, чем я ожидал. Как и с ее отцом, я милосердно решил дать ей последний шанс. Сказал, что хотел бы с ней поговорить.

Она слушала меня долго, довольно терпеливо. Я старался объяснить, как ей следует бороться с порочностью, которую она унаследовала. Я разговаривал с ней спокойно. А когда закончил, она только посмеялась надо мной, стала глумиться надо мной и говорить непростительные вещи. Я отошел от машины, меня трясло. Зашел в дом, взял из своей спальни носок, вышел и набил его грязью. Когда она пошла к дому, что-то напевая вполголоса, ударил ее этим носком со всей силы, подхватил, когда она упала, и положил обратно в машину.