Очередной день пролетел в суматохе, уже к вечеру спину сводило, а руки отказывались подниматься. Даже не представляю, как Изельга справлялась одна с этим огромным хозяйством.

Надеяться на помощь Оллы, увлечённой общением с Бьерином, пока не приходилось. Да и глядя на эту влюблённую сладкую парочку, невозможно было не умиляться. Огромный варвар так удивительно нежно и трепетно ухаживал за моей спутницей, что вдруг поймала себя на том, что слегка завидую ей.

Порой мне тоже так хотелось ощутить рядом крепкое мужское плечо, на которое можно опереться, или даже спрятаться за него. Почему-то вновь так не вовремя вспомнились объятия Дария, из которых я одновременно хотела вырваться, и при этом желала положить голову на его мощную грудь и закрыть глаза, наслаждаясь моментом.

Я волновалась, как будет чувствовать себя Эмми в этом суровом месте, но малышка явно наслаждалась жизнью и радовалась каждому моменту. Даже холод ей был нипочём, — стоило отвернуться, и дочка сбрасывала тёплую меховую накидку. Всё же с каждым днём в ней проявлялась кровь дракона, а порой я видела черты Дария в её личике, когда малышка упрямилась.

Когда очередной день, наполненный изнуряющей работой, подошёл ко сну, мы с Изельгой сидели на кухне за кружечкой тёплого вина с пряностями. Эмми уже видела десятый сон, Олла с Бьерином отправились любоваться северным сиянием, поэтому никто не мешал нашей беседе.

— Я не думала, что ты будешь так хорошо справляться! — задумчиво произнесла хозяйка и вдруг лукаво мне улыбнулась. — Извини, что я столько на тебя взвалила, просто хотела проверить, действительно ли ты готова здесь жить и помогать мне.

Раздражение накатило тяжёлой волной, но я не дала ему выплеснуться. В конце концов, понять Изельгу было можно, — зачем ей несколько нахлебников сразу.

— За тебя, Элизабет! — салютовала она мне кружкой, улыбаясь ещё шире.

— За хозяйку дома, в котором действительно хочу остаться! — произнесла я в тон.

Мы сделали по глотку, и я ощутила, как приятное тепло разливается по телу и душе, смывая усталость и раздражение.

— Но ты молодая, привлекательная девушка… — продолжила женщина, становясь серьёзной. — Рано или поздно тебе придётся выбрать спутника, если решила остаться в наших землях. Во-первых, это спасёт тебя от домогательств остальных. Ну а, во-вторых, выжить без мужчины тяжело.

— Но ты как-то выживаешь⁈ — резко оборвала я неприятный для меня разговор.

— У меня есть братья! И к тому же я остаюсь непорочной, так как обещана себя Верховному зрящему, нашему богу. Моя мать родила меня и затем долго не могла вновь забеременеть, а роду нужны наследники, сильные сыновья, которые смогут передать своё семя дальше. Тогда она пообещала, что подарит меня Верховному, если тот пошлёт ей мальчика. Кажется, я приглянулась Зрящему, ведь у меня теперь три младших брата. Поэтому не смогу никогда ни выйти замуж, ни стать матерью. — на глазах Изельги выступили слёзы, но она их незаметно смахнула.

Я невольно обняла такую сильную, но по-своему несчастную женщину, сочувствуя её затаённой боли.

— Ты можешь быть счастливой, Элизабет, не лишай себя этого! Я вижу, как тебе страшно довериться кому-то, но невозможно бежать от всего. Подумай об этом. А когда решишь, присмотрись к моему брату Ульву. Он явно на тебя глаз положил.

Неужели это никогда не кончится? Может, меня уже перестанут сватать, пытаться присвоить? Но внутри я понимала, что Изельга права. Я действительно устала быть одна, устала бежать, скрываться, приспосабливаться. Мне хотелось почувствовать себя счастливой и любимой.

Утро в северных землях начиналось всегда одинаково: с холода, тумана и запаха дыма от печей. Все остальное — шум детей, бодрое фырканье скота, негромкие окрики женщин — приходило чуть позже, как будто само солнце просыпалось ленивее, чем в прочих уголках мира.

Я сидела на крыльце деревянного дома, кутаясь в теплый шерстяной плащ, и смотрела, как Эмми гоняет хромую курицу по двору, визжа от восторга. Щеки у нее горели, волосы под шапкой были растрепаны, а пальцы все в пятнах сажи — но я не могла ее остановить. Пусть смеется. Пусть чувствует себя просто ребенком, пока может.

За спиной хлопнула дверь. Я даже не обернулась — знала, кто это. Олла. Неслась, как обычно, с веником и упреками, потому что «вот опять вы за Эмми не смотрите, она же все перемажет, госпожа, ой, простите, Элизабет». С ней спорить было бесполезно, но я и не хотела. Это был уютный, почти домашний ритуал.

— Я ей сказала — не трогай курицу, — проворчала Олла, ставя у порога корзину с бельем. — А она что? Как будто дракон ей разрешил!

Я хмыкнула. Слова «дракон» и «разрешил» почему-то вызвали в груди горький укол. Вот уж кто не разрешал — так это он. Дарий не разрешал, а приказывал. Спокойно, твердо, через стиснутые зубы. Пока однажды не сказал настоящей Элизабет: «Собери вещи. Тебя завтра отвезут в монастырь». До сих пор помнила, как обалдела, когда очнулась в новом теле и узнала, куда мы едем.

И до сих пор не могла понять: метка истинности вспыхнула после — как издевка или как вторая попытка? Почему именно тогда? Потому что это тело обрело новую душу?

— Опять хмуришься с самого утра, — услышала я голос Изельги, что появилась, как обычно, неожиданно и неслышно. Она была странной: худая, морщинистая, с пронизывающим взглядом, будто знала обо мне все до того, как я родилась. — Снова думаешь про того, кого здесь нет?

— А вдруг он все еще ищет? — вырвалось у меня. — Нет, я уверена, что он не остановится, пока не найдет нас.

— Тогда тем более не думай, — спокойно сказала знахарка. — Если ищет только потому, что должен, не найдет. А если по зову сердцу — ты и сама почувствуешь.

Изельга была не только знахаркой, но и кем-то большим. Я не знала, кем она была в прошлом, но иногда мне казалось: она понимает магию лучше, чем все драконьи советники вместе взятые. Именно она помогла Эмми, когда та простудилась, именно она научила меня разбираться в травах, пить горькие отвары и терпеть местную кухню. Благодаря ей за те несколько дней, что мы прожили здесь, я выжила — и, пожалуй, начала снова обретать себя.

Где-то в стороне раздался голос Бьерина, ее брата, и через минуту в ворота вошел он — а за ним Ульв. Я сразу выпрямилась, будто поймала себя на чем-то неловком. Ульв заметил это, и уголки его губ чуть дрогнули в подобии улыбки. Он всегда был сдержан, почти молчалив, но от этого не менее внимателен. И сейчас — как и каждый раз, когда возвращался с охоты или дежурства — он первым делом посмотрел не на брата, а на меня.

— Эмми опять гоняет кур, — негромко сказал он, подойдя ко мне.

— Я разрешила, — так же тихо ответила я, отчего-то опуская глаза.

— Тогда куры выживут, — заметил он серьезно. И добавил после паузы: — Сегодня вечером — пир в честь летнего солнца. Ты придешь?

Он всегда говорил «ты», как будто с самого начала мы были равны. И это смущало.

Я кивнула.

— Если Эмми не уснет.

— Я бы хотел… — начал он, и замолчал. — Просто… Я рад, что ты здесь.

И ушел, оставив после себя тепло. Настоящее, простое.

Я посмотрела ему вслед, чувствуя что-то похожее на вину. Я ведь должна быть благодарна. Он хороший человек. Сильный. Честный. Ни разу не прикоснулся ко мне без разрешения, ни разу не упрекнул, не напомнил, кем я была. Он был бы хорошим мужем. И, может быть, даже стал бы хорошим отцом Эмми.

Но сердце молчало. Ни искры, ни шепота, ни дрожи под кожей. Только спокойствие. Как будто я стою на берегу — и не хочу заходить в воду.

А где-то далеко ко мне шел по снегу мужчина с янтарными глазами, сгорая от злости и беспокойства. Не потому, что любил. А потому, что не мог не искать. И от этого становилось только горше.

Дарий

Снег был неестественно серым, покрытым кровавыми каплями. Я стоял на холме и смотрел вниз, туда, где дымились крыши деревни, укрытой деревянным частоколом. Но дым был не от очагов, а от огня. От битвы между защитниками деревни и нападающими.