Дверь грюкнула: грузный и нетерпеливый решил выяснить, что происходит. Пуля вошла ему точно в лоб. Церемониться с тем, у кого в лапищах короткоствольный «АКСУ», было бы верхом глупости.
Выстрел переполошил дом от чердака до подвала. Эрик лихорадочно соображал, что дальше? Не важно, чьи это люди – Реймерса или Рудольфа Шпее. Не важно, как попали сюда. Важно, что не профи, профи бы аккуратно сняли Эрика из винтаря или, придержав за локотки, отвели куда надо. Значит, от них можно избавиться.
У подъезда маячил хмурый тип, правую руку молодчик держал в кармане плаща. Резерв – определил Эрик. То ли молодчику не хватило ума схорониться в кустах, то ли, наоборот, услыхав шум, он выскочил и собирался помешать Эрику смыться.
Они выхватили оружие одновременно. Эрик попал, а хмурый тип – нет. От поворота к подъезду шел подозрительный мужик с «дипломатом», в подъезде бухали сапоги; где-то зазвенело стекло, и треск автоматной очереди распорол тишину двора. Эрик развернулся и, петляя как заяц, побежал в сторону Завокзальной.
– Живьем бра-а-ать! – огрело со спины.
Ты фартовый, Лукас. И я фартовый, пусть и вполовину. Эрик злорадно ощерился. Будут калечить – отобьюсь, последний патрон в висок, и привет. Выкусите.
«Зря ты пожалел Арбенина, – сказал кто-то рассудительный и равнодушный. – Это ведь из-за него. – Ну ты и сука! – восхитился Эрик. – В расход бы тебя, а?
– То-то и оно, – сказал голос и заткнулся.
Его таки догнали, и покалечили, и он сумел отбиться, потому что молодчики особо не усердствовали, а он – стрелял на поражение. Он разозлил их, разозлил конкретно и жутко, о «брать живьем» уже не было и речи. Руку он обматывал на бегу, куском оторванной от куртки подкладки.
Рита, думал Эрик. Хватит ли ей денег, и сил, и надежды? Если он не придет, не вернется… При выдохе с губ срывались капельки крови. Наверное, без «если». Как там говорят? Не садись играть с дьяволом, у него карты крапленые.
– А Риту ты пожалел? – спросил голос.
– Какую? – спросил Эрик.
– Обеих, – сказал голос. – О деньгах паршивых думаешь.
«Я брежу», – безучастно подумал Эрик.
АРБЕНИН – аршинными буквами полыхало в мозгу. ЛЕОНИД. ЛУКАС АРБЕР. КЛЮЧ.
– Да ты просто дурак! – выкрикнул голос.
– Сам ты! – прошипел Эрик.
Голос был прав.
Он нарушил условие.
Там. 2 (Стрелок)
Леонид Арбенин катил коляску с близнецами по мощеной парковой дорожке. Рыжие, ломкие от заморозков кленовые листья шуршали под колесами, пахло дымом – дым приносил ветер: за парковой оградой жгли мусор. На небе – ни облачка, как и обещали в телепрогнозе. Выходной. Солнечная, ветреная погода. Следом за Леонидом семенила жена, миниатюрная брюнетка в полушубке, с сумочкой и собачкой на поводке. Собачка рысила на кривых лапках, жалкая и смешная; при желании ее можно было целиком запихать в сумочку.
– Инна, – обратился к жене Леонид, – придержи коляску, я закурю.
Он чиркнул зажигалкой. Прикурить удалось не сразу: ветер гасил пламя. Инна, покачивая коляску, без умолку тараторила по телефону, перемывая с подругой косточки общим знакомым.
Словно сорока, неприязненно подумал Эрик; он наблюдал за идиллией со скамейки и изрядно подмерз, пока дождался чету Арбениных. От Лукаса Арбера в мужчине сохранился только властный подбородок, выправка отставного военного и неистребимая привычка к табаку. Жену Лукаса звали Инна, как и раньше, и она оказалась такой же болтушкой и вертихвосткой. Расхождение было лишь в коляске с близнецами, добротной, широкой, на пневматических колесах. Близнецы синхронно жевали со?ски, не подозревая, что с минуты на минуту станут безотцовщиной.
Супруги удалялись; кленовые семена, кружа, падали на фигурную плитку, в голых кронах чирикали воробьи. Безлюдная поутру аллея притворялась аттракционом, тиром, где надо выбить определенное количество очков, забрать приз и уйти. Сравнение с тиром Эрику не понравилось. Он прищурился: Леонид, абсолютно чужой, в отличие от Лукаса, человек превратился в ростовую мишень. Аккуратно, в голову, с первого же выстрела… В глаз попала соринка, Эрик моргнул – соринка мешала. За обшлага рукавов забрался колючий ветер, пистолет холодил ладонь. Эрик сел, подышал на озябшие пальцы, несколько раз сжал и разжал кулаки, потер ладони, восстанавливая кровообращение. Прицелился.
Опустил пистолет. Снова прицелился.
Соринка в глазу раздражала. Арбенина было жаль, и близнецов жаль, и болтушку Инну; на лбу Эрика выступила испарина. Он не хотел тащить грязь сюда, не хотел множить цепочку убийств, начинать с подлости. Разве ей не достаточно смертей? – спросил он, как будто Эдвард Альбер, поверенный Госпожи, мог ответить. Разве мерзких душонок насильников, пушеров и педофилов недостаточно? Разве люди, порядочные люди, чья беда лишь в том, что они не попадут в резонанс, должны страдать?
Эрик боялся слияния. Он видел Риту – чужую, иную Риту. Он нашел ее, следил, как за неверной женой, и горечь утраты, не утраты даже, а того, чего не случилось, захлестнула сердце. Кто подтвердит, что после слияния старого и нового во взгляде Риты проснется узнавание? Что она кинется к нему на шею, ткнется под мышку? В целом выиграют все, но кто-то обязательно проиграет. Дьявол в деталях. Счастья для всех, даром, не выйдет.
Палец заледенел на спусковом крючке и отказывался сгибаться.
Чета Арбениных исчезла за деревьями; аттракцион закрылся, тирщик отлучился на обед. Присев на скамейку, Эрик провел рукой по взмокшим волосам, расстегнул куртку. Он панически не желал проигрывать, пусть и в частностях; частности порой стократ важнее целого.
Ты чертов везунчик, Лукас, пробормотал Эрик.
Там. 1 (Кафе)
– Сегодня, – сказал господин Альбер.
Эрик похолодел. Как ни готовься к предательству, легче не станет.
– Я вас понимаю. Вот тут, – господин Альбер прикоснулся к груди, – в вас зреет протест, но тут, – постучал по лбу, – кристальная ясность. Есть цели и есть средства. Вы знаете, на что идете. Не ищите оправданий ни себе, ни другим. Или вы полагаете, революция решит проблемы? Нет, она их усугубит, потому что подлинная революция зреет снизу. Долго, мучительно. Как гнойник. Потом прорывается, изливая гной, яд и смуту. Это очищение, катарсис. Но я бы не советовал окунаться в процесс. Кстати, дворцовый переворот преследует совсем иные цели.
– Переворот? – Эрик нахмурился.
– Вашего Арбера, харизматичного, удачливого сверх меры популиста, используют втемную. Ставлю на то, что его уберут в течение месяца. После переворота, конечно.
Эрик скрипнул зубами: врешь, поверенный. Подслащиваешь пилюлю. Господин Альбер потер переносицу.
– Вы не политик. Но поверьте, Госпожа поддержала бы революцию обеими руками, к взаимной выгоде обеих сторон. Переворот ее не устраивает.
В посулах господина Альбера таился подвох. Эрик частенько перебирал в памяти их беседы и, отчаявшись отделить ложь от правды, бросил тщетное занятие. Его не принуждали, он добровольно сел в этот поезд.
Рита рассеянно листала меню. Пальто она повесила на вешалку рядом, шарф и перчатки убрала в сумочку. Предупредительный официант отодвинул стул за угловым столиком, и Рита поблагодарила его слабым кивком.
Украдкой наблюдая за девушкой, Эрик делал вид, что рассматривает абстрактную мазню, которая, по мнению владельцев, придавала заведению собственный неповторимый стиль. Прическа, цвет волос, смуглый профиль на фоне окна, изгиб шеи, ресницы, губы, румянец – Эрик жадно искал различия, отметая все несущественное, привнесенное, без чего женская красота не является в полной мере той утонченной, изысканной красотой, преображающей дурнушку в интересную особу, а миловидную девушку – в принцессу, искал и не находил. Новая Рита ничем не отличалась от прежней, за исключением ускользающе малой особенности: в глазах не было затаенного страха, да и спину она держала ровнее, вела себя спокойно, уверенно. Так и должно быть, рассудил Эрик, иначе этот мир обратится в кальку с оригинала, потеряется в его уродливой тени, подстроится под него, слепо копируя пороки и изъяны. Что до манер девушки, разумеется, манеры изменились – правила поведения диктует общество; наши привычки, как ни крути, – результат воспитания, и если человек с детства получил…