Хватит с него этих красот и духовности. Наелся. Тошнит уже. Ладно хоть его посадили в желтый сектор.
Едва дождавшись окончания спектакля, Григорий бросился к велосипеду и в свете ярких желтых фонарей погнал в гостиницу. Всю дорогу в голове стучала только одна мысль: «Больше в театр – ни ногой!»
Он оставил велосипед у входа, но заходить в гостиницу не стал. Решил отдышаться и посидеть на парапете у фонтанчиков.
Посидел.
Отдышался.
На мэрию старался не смотреть: заигрались они тут с этими подсветками и красотами. Ерунда это все. И фонтанчики ерунда. Лучше бы их на табачный киоск заменили! Что за жизнь! Нацепили на всех ошейники и думают, хорошо сделали, думают, сказку устроили! Ни выпить, ни покурить! Идиоты! Где же тут духовность?!
Григорий потрогал определитель и встал.
Возвращаться в гостиницу все еще не хотелось. Коля обязательно спросит: «Как спектакль?» Лучше он еще немного погуляет на свежем воздухе. После двух часов сидения – самое милое дело!
Обогнув мэрию, Григорий решил дойти до вокзала.
Вокзал закончился. Дальше тянулся неприглядный бетонный забор, огораживающий порт, и все растворялось в темноте. Григорий повернулся, чтобы идти обратно, но тут за кустами у самого забора мелькнул красный огонек, а потом послышался грубый мужской смех. Григорий заинтересовался, раздвинул кусты и шагнул вперед.
Трое крепких мужиков с сигаретами в зубах сидели прямо на траве, отбрасывая причудливые тени. На руках у каждого блестел металл. Появление незнакомца застало их врасплох. Они удивленно смотрели на Григория в ожидании объяснений. Григорий тоже растерялся и не знал, как быть дальше. Мужики сориентировались первыми:
– Слышь, умник! Не там застрял! Карусели в другую сторону.
– Ага! Иди прямо и налево. Там не заблудишься.
– И усики постриги. Не твой стиль совершенно.
Советы Григорию не понравились. Попадись ему такие грубияны дома, он бы прошел мимо (от греха подальше), да еще бы и ходу прибавил, но сейчас (увидев красные цифры на ошейниках наглецов) решил дать отпор:
– Табак и алкоголь в городе запрещены!
– И что дальше? Арестуешь нас?
– Да он еще и законник!
– Я сообщу полиции, – пригрозил Григорий.
– Где ты видел здесь полицию?
Мужики расхохотались.
– Это не табак, усатик, это трава. Она не запрещена. Хочешь?
Один из них встал и протянул Григорию самодельную папиросу. (Ну конечно! Откуда тут могут быть сигареты?!) Запрещенный подарок тут же полетел куда подальше. Григорий довольно заулыбался, не замечая, как двое сидевших мужиков поднялись и начали затаптывать траву вокруг брошенной папиросы.
– Василь, он буйный. Ты поаккуратнее с ним.
– Чего тебе надо, ущербный? – спросил Василь. – Может, ударишь меня?
«А почему бы и не ударить?» – подумал Григорий, но так и не решился: побоялся поранить руку и к тому же почувствовал необыкновенную слабость во всем теле.
Пока он соображал, что бы еще такое сказать, его молча схватили за плечи, повернули, протащили через кусты и подтолкнули в сторону мэрии.
– Счастливого пути, усатик!
Разворачиваться Григорий не стал. Но и сдаваться не собирался. Он подбежал к людям в форме, стоявшим у крыльца мэрии и выдал:
– Там в переулке у вокзала трое мужиков курят траву!
– В блестящих перчатках? У всех пятый уровень? Все трое широкоплечие среднего роста? – уточнил один из охранников, тот, что повыше, десятый уровень.
Григорий кивнул.
– Да.
– Не бойтесь, они не опасны. Это наши швартовщики.
– Но ведь курить запрещено!
– Формально вы правы, – ответил второй охранник (девятый уровень), – но они курят не табак, а местную траву. Она мозг не дурманит. Просто ребята здесь недавно. Не могут от домашней привычки отделаться. Вот и пыхтят после смены. Конечно, ничего хорошего, но и нестрашно. Мы закрываем на это глаза. Игорь Петрович в курсе.
Опять Игорь Петрович!
– Это же звери! Вы посмотрите на их лица! У них же на лбу все написано! А если завтра они припрутся в общественный парк?! Ваши ошейники их не удержат!
Охранники переглянулись. Тот, что повыше, поднес к определителю Григория небольшой цилиндр с белым экраном. Раздался короткий звуковой сигнал, и на экране появился текст. Оба охранника внимательно его прочли. Потом высокий спрятал цилиндр в чехол на ремне и сказал:
– Григорий Александрович, мы бы с удовольствием взяли на эту работу кого-нибудь с желтым уровнем, но что-то никто не идет. Вот вы сможете пришвартовать корабль массой сто тысяч тонн? А потом очистить корпус, не повредив теплозащиту? Или на погрузчиках в трюме поработать? Попробуйте для разнообразия. Вы же еще никуда не устроились? А мы посмотрим, какое у вас будет лицо после смены! Про парк не волнуйтесь. Швартовщики туда не ходят: некогда. Папироски для них – единственное развлечение. А вам я настоятельно советую не гулять больше за вокзалом. Нечего там гостям делать.
Обескураженный Григорий молча развернулся и пошел к фонтанам.
Всю ночь лил дождь.
На следующее утро Григорий все-таки решил заглянуть в мэрию. Не то чтобы ему очень хотелось устроиться на работу, но парк уже надоел, в дальние районы идти было лень (чего он там не видел?), дворцы, как и водоемы, потеряли былую привлекательность, так почему бы не посетить мэрию? Коля сказал, что под утро прибыл очередной корабль. Можно будет на новеньких посмотреть.
Григорий спокойно дошел до крыльца и увидел старых знакомых. На этот раз они не курили, а несли через площадь синюю пластиковую емкость с белой надписью 1500 Л. Двое спереди, один сзади. Григорий приметил швартовщиков издалека и так подсуетился, чтобы в нужный момент оказаться в аккурат перед баком.
– Мужик, уйди с дороги!
– Да это же вчерашний мудила!
– Покраснел за ночь? Вали давай!
Григорий спокойно ответил:
– Я свободный человек. Где хочу, там и стою. Вам надо, вы и обходите.
Швартовщики плюнули, выругались и решили обойти Григория справа. Только двинулись – и Григорий туда же.
– Мужики, ставь баклажку! Ущербный совсем плох стал.
Швартовщики опустили бак на гранитную плитку, сняли перчатки и окружили Григория.
– Ладно, усатик, давай по-хорошему. Иди куда хочешь, и мы тебя не тронем. Только под ногами не путайся.
– Уйду, если вы извинитесь! – уперся Григорий.
– Перед этим мурлом еще извиняться?! Василь, объясни ему по-домашнему! Время идет!
– Давно бы объяснил, если б на травке стояли, а тут жестко: затылком приложится – боюсь, отчалит.
– Не боись, мы поймаем.
– Да-да, не боись! – подыграл Григорий. – Хочешь меня ударить? Так бей! Чего же ты?!
В следующее мгновение крепкий кулак швартовщика отправил Григория полежать на гранитные плиты. Посадка вышла мягкой: его слегка поддержали за плечи и голову, но поднимать не стали.
Он был в сознании. Увидел красную двойку на мокром граните и понял, что это отражается пятерка с его ошейника. «Суки, – подумал Григорий. – Дерьмо это, а не город». Пятерка помигала и превратилась в четверку. Ошейник противно загудел. Григорий попробовал сесть. Вторая попытка удалась. Над ним уже стояли охранники.
– Ребят, вы идите, дальше мы сами, – сказал один из них швартовщикам.
Только сейчас Григорий разглядел надпись на шевроне охранника: ДЕПОРТАЦИЯ.
Елена Первушина
Семь Я Инны Игнатовой
Я – семья
Во мне, как в спектре, живут семь «я»,
невыносимых, как семь зверей.
А самый синий
свистит в свирель!
А весной
Мне снится
что я –
восьмой!
Впервые Инна Игнатова встретилась с собой, когда ей было то ли пять, то ли шесть лет. Может быть, и четыре, точно она не помнила. Дело в том, что это произошло летом. На лето мама Инны всегда отправляла ее с тетей на дачу далеко на Карельский перешеек, почти у самой финской границы, в край клюквенных болот, маленьких озер с торфяной водой, от которой кожа купальщиков покрывалась скользким налетом («Это очень полезно», – говорила тетя), в край тонких кривых берез, сосен и елей, каждая из которых смотрелась королевой. Если ель росла на солнечном месте – на краю дороги или на невысоком холме, то у ног ее кишела куча «деток» – молоденьких елочек, с нежно-колкой хвоей. «Ни одна не вырастет, – говорила тетя. – Задушат друг друга, вот увидишь». Но увидеть Инна не успела бы при всем желании. Человеческой жизни на это не хватило бы.