— Держи мерзавку в черном теле и не спускай с нее узды, — шевелил губами я, вспоминая стишок про лень, который учил давным-давно.

В мирной жизни я был ленив, как любой другой человек, и всегда откладывал на завтра то, что могло подождать. В этой жизни секундное промедление может стать фатальным, потому я взял ноги в руки и вышел в ночь со «Светлячком» над головой, прислушался.

Ветер стих, тишина стояла мертвая, вдалеке что-то клацало — точно не выстрелы. Шуршали, уэкали, хрюкали бездушные, в основном неопасная для меня навь. Тянуло дымом с востока, от станции, — там, по моим расчетам, и сидел Центр со своей базой. Доминирующая группировка может себе позволить костер.

На чердаке я забрал ранец с распылителем, остальное хозяйство сунул в кольцо — мало ли, вдруг не один я тут такой невидимый, — и пошел к школе, не снимая подгузников, по натоптанному навью. Чистый человеческий след требовался мне сегодня ровно один. Один и в одну сторону.

Итак, начинаем наполнять горшки змеями.

В школу я вошел не с крыльца. С задней стороны, где к забору подступали гаражи, у спортзала было выбито высокое окно, и створка держалась на одном шурупе. Я подтянулся, сел на отлив и замер, не решаясь спрыгнуть внутрь и увидеть коридоры, заваленные обглоданными детскими трупами. Жатва началась, когда был вечер, все должны разойтись по домам, внутри должно быть пусто.

Внутри было пусто.

Я послал «Светлячка» вперед и прошел спортзалом, мимо сложенных у шведской стенки матов, в коридор. Школа напоминала скорее администрацию района: облицовка под мрамор, бежевая плитка, на стене — фото государственного флага и текст, видимо, выдержка из Конституции, на колонне — «плазма», на стенах — зеркала, возле стен — банкетки. Ограждения из пуленепробиваемого пластика, рамка. Ну прям режимный объект!

Внутри было ненамного теплее улицы и совсем тихо, только если замереть, доносился знакомый цокот. Он шел снизу, из-под пола. На цыпочках я направился по коридору мимо закрытых металлопластиковых дверей. Мне нужно было осмотреться и решить, куда вести людей, чтобы они попали в ловушку.

Для начала нужно понять, где обосновалось Гнездо. Дойдя до конца коридора, я уперся в главную лестницу, спустился на полпролета к подвальной двери и прислушался. За дверью будто пересыпали гальку. «Фазовый взгляд» показывал сплошное буро-оранжевое пятно под всем крылом: кухня в подвале и склад, самое теплое место мертвого города. Гнездо было дома и спало сытое. Дверь я не тронул.

В другом крыле обнаружилась просторная столовая, школьный пищеблок. Я не удержался и прошвырнулся по полкам: все продукты питания вынесли, в том числе сахар и муку. Может, завалялось что?

Встав на четвереньки, я опустил «Светлячок» на уровень пола и увидел под плитой… О, боги! Банку сгущенки! Живот ответил рыком. Я подкатил банку, тут же пробил ножом две дырочки, но замерзшая сгущенка течь отказывалась. Пришлось вскрывать банку и ковырять содержимое. Получилось почти мороженое, самое вкусное из всего, что я ел в жизни. Сжирать все я не стал, нашел силы, чтобы половину сунуть в кольцо.

А главное я увидел, когда облизывал нож. В углу кухни темнела шахта подъемника, которым из подвальной кухни подавали наверх кастрюли. Я поднял решетку. Теперь у Гнезда была дорога на первый этаж. Повода идти по ней у него пока не было. Повод ему принесут.

Там же, у мойки, стояли две сорокалитровые фляги, промерзшие до дна. Лед я растопил распылителем — короткими импульсами, вполсилы, чтобы не пробить железо. Пока плавил, думал о Ганнибале и змеях. Все восхищаются его смекалкой, но мало кто задумывается, сколько было горшков со змеями, раз запугали целый флот, а было их до хрена. И кто-то же ползал по скалам, этих змей ловил, вряд ли у них там питомник. И теперь вставал вопрос: блин, КАК?

Водой я пролил четыре нижние ступени главной лестницы и обе площадки. На пятнадцати градусах мороза ей хватило четверти часа, чтобы встать стеклом.

Этого мне показалось мало. Стеклянную посуду, собранную в пищеблоке, я сложил в два мусорных пакета, нашел бечевку, вытащил из подсобки лестницу и подвесил пакеты в нишу подвесного потолка над лестничным пролетом — на мое счастье, потолок был не сплошным, а состоял из плиток. Бечевку я вывел к перилам и натянул поперек второй ступени. Кто поедет по льду — схватится за перила, и сверху на него рухнет школьный сервиз. Жалко, гранат нет, но и так сойдет.

Уже собравшись уходить, я засомневался, что сработает. Вернулся к лестнице, крикнул, отбил чечетку подошвами и сосредоточился на подвале «Фазовым взглядом». Отключил «Сокрытие души» — и масса под полом вскипела мгновенно, потекла к шахте подъемника. Я снова спрятал душу, и Гнездо осело. Молодец, очень хорошо, а главное — быстро. Дорогу нашло с первого раза. А вот крик и чечетку масса проигнорировала, как и тихие импульсы распылителя. Значит, будят ее не любые звуки, а либо открытая душа, либо долгий знакомый грохот — вроде того, с каким добыча ломится через пустое здание.

Теперь оставалось решить главное: откуда стрелять.

Двор я разглядывал не со двора, а из окон второго этажа, чтобы не пачкать снег лишний раз. Двор был совершенно гол, если не считать деревьев вдоль аллеи. Прямо напротив школьных ворот проходила главная дорога, примыкавшая Т-образным перекрестком. Справа хрущевка, слева — частный дом и билборд с фитоняшей в желтом топе, приглашающей в спортзал, который в двухстах метрах. С одной стороны от школы — та самая «Пятерочка» в шестнадцатиэтажке, с другой, вплотную к забору, — хрущевка, и окна выходят как раз на школьный двор. Двор из них должен простреливаться отлично.

С этого я и начал: сесть в хрущевке, положить СВД на подоконник и выбивать тех, кто побежит из школы. Хорошая позиция для охоты на дичь. Только я собирался охотиться не на дичь.

Мне нужен был тот, у кого рация. Тот, кто докладывает Центру и получает от Центра наводки, — а такой в здание не полезет первым и наружу не побежит: он встанет у входа и будет слушать эфир, пока внутри работают его люди. Из окна хрущевки я его не увижу. Значит, стрелять надо изнутри, из глубины, вдоль коридора, и позиция у меня одна — спортзал: его двери выходят в торец длинного коридора, а коридор насквозь простреливается до самого вестибюля. Окна затянуло инеем, снаружи сквозь него не разглядеть ничего, а мне хватало «Фазового». И под рукой то самое окно на другую сторону, а за ним выломанные секции забора со стороны гаражей.

Осталось надеяться, что мой враг — не гений, который заподозрит неладное и не пойдет в ловушку. Тогда придется расходовать козырь: «Зов альфы», призыв бездушных на десять километров вокруг. Тварей тут много, и среди них есть сильные, поднявшийся шум разбудит Гнездо, и гостям придется бежать или сдохнуть.

Розыгрыш козыря нежелателен, потому что враг будет знать, к чему готовиться, и оставшиеся чистильщики могут сплотиться, поставить целью выбить меня, а потом возьмутся друг за друга. Мне бы хотелось, чтобы было наоборот.

И еще одно я решил сразу, чтобы потом не тратить на это секунды. Доклад Центру уйдет в первые же мгновения, рации у них на груди, и никакой чистой атакой бездушных мне это не выдать: гильза от СВД и дырка в затылке говорят сами за себя. Скрывать я и не буду. Пусть Центр послушает в прямом эфире, как в «пустом» здании его людей едят, — этот звук стоит дороже моего инкогнито. А следы во дворе затопчет сам трал.

Оставалась приманка.

Я выбрался в то же окно, обогнул школу задами, мимо гаражей, вышел на дорогу и по натоптанному дошел до разбитой витрины «Пятерочки». Там снял подгузники и сунул их в кольцо. И, грузно ступая, протопал по чистому снегу от магазина до кем-то вывернутых школьных ворот. Здесь давно не ходили, намело сугроб, по которому я с радостью потоптался, а потом, оставляя цепь следов, направился по аллее к крыльцу. Только слепой не заметит эти следы, только идиот не обратит на них внимание. Слепые идиоты не дожили бы до Сведения.

Доклад уйдет Центру, Центр глянет своим радаром и не увидит в школе ни одной точки, а бездушных он не видит вовсе, я это выяснил на «Соколе». Он скажет «чисто» и пошлет людей внутрь, потому что рискует не собой. А люди пойдут даже туда, где сожрали «Сокола», потому что за мою голову он назначил шесть чужих урожаев, а одиночный человеческий след, входящий в здание и не выходящий обратно, — это и есть моя голова.