Особенно яркой она становилась, когда он говорил про Свету. Вспомнилось, как, узнав о том, что ухожу от нее, он сначала вроде как обрадовался, а потом совершенно неискренне схватил меня за шкварник. Как радостно сообщил, что я могу хоть скончаться на своей шмаре, а крестника он не бросит. И не бросил, был все время рядом с ними, и помчался перед Жатвой, когда любой другой забил бы.

Почему? Не потому, что он мой друг. Не потому, что Ваня его крестник, причина была другой: с большой вероятностью он любил Светку и, наверное, втайне надеялся, что я убьюсь, освободив место для него.

Хотя нет, не надеялся. «У своих воровать западло» и «убей в себе крысу» было его жизненным кредо.

Когда он смолк, я не удержался. Что нам теперь делить?

— Ты любил ее, так ведь?

Виктор посмотрел мне прямо в глаза, будто вызов бросил.

— Спустя три дня Штирлиц заметил, что в его камере нет стены. Мало того, я ее и сейчас люблю, и верю, что не все кончено.

Разубеждать его я не стал. Я держался за цель найти Ваню, Витек… Виктор, он больше не придурковатый Витек, роющий копанки. Виктор держится за цель вернуть Свету, отними ее — ничего не останется.

— Где она сейчас? — спросил я.

— У нас в штабе, в штольнях, отдельно от людей. — Виктор говорил медленно, подбирая каждое слово. — Я не видел, чтобы она мучилась, Ден. Думаю, она не понимает, что с ней. Ваня к ней ходит. Садится у двери и рассказывает, как прошел день.

— Спасибо, — сказал я. — За нее тоже. И за Ваню.

Виктор кивнул. Амината смотрела в стол. Зрячий у двери разглядывал свои ботинки.

— Ты говорил, что Ванька «в безопасности». Что это значит там, у вас?

— У него сороковой уровень, — ответил Виктор.

Я вскинул голову, вспомнив, как близнецы получили свои первые уровни. Коля так и не смог ударить бездушного, наверное, потому что видел, что души-то остались при них!

— Мой контролер тянула его, — развеял мои опасения Виктор. — Без стрельбы, без крови. Я решил так на третий день, когда понял, что не смогу быть с ним каждую минуту. У маленьких детей во время Жатвы нет шансов. Потому он вырос. На вид ему семнадцать-восемнадцать, бреется. Выше меня ростом. Куртки носит с моих мужиков.

Я попытался представить, каким стал мой Ваня, и увидел чужого плечистого парня, которого я без подсказки системы не узнал бы, столкнись с ним нос к носу. Потом Виктор добавил:

— Но у него сознание восьмилетки, и это жутковато. Он до сих пор спрашивает, когда приедет папа. Реже, чем в первую неделю, но спрашивает.

И незнакомый парень исчез. Остался Ванька, который ждал меня месяц и вырос, пока ждал.

«Мама не встретит», — сказал мальчик Рома, глядя куда-то мимо. Тогда я не понял, да и сейчас до меня дошло только наполовину.

— Теперь главное, Ден, — сказал Виктор. — Ты знаешь, что такое клановая плашка у лидера.

— Знаю, — кивнул я и развернул ответ: — Пока я жив, моих не трогают сборщики.

— Вот. Пока моя «активность» выше нуля — не трогают моих, то есть тех, кто в штольнях под Самарой. И Ваню, — проговорил Виктор холодно. — Я тебе это говорю не для того, чтобы ты меня пожалел, а чтобы ты понимал, что стоит на кону.

Я понимал, а также знал кое-что, неведомое остальным: остаться должен один.

Что известно Центру, мне неведомо. Мои знания — результат работы всей жизни и самоубийственных исследований на Земле буфо Го Дзи. Почему я должен быть уверен, что один такой всезнающий? Вдруг кто-то еще поделился с Центром чем-то важным? Кто-то, так же ненавидящий жнецов, как я, как рапторианцы. В общем, выводы делать рано, вдруг и правда у Центра есть возможность обойти систему, и воевать с ним бессмысленно? С Виктором тем более бессмысленно. Если выход не один, может, есть смысл всем работать вместе не друг против друга, а против жнецов?

Дурак ты, Рокотов! Идеалист. Это опровергают тысячи племенных вождей, сдающих свои народы с потрохами более сильным игрокам ради пары дворцов в Италии. У большинства мышление такое. Да, я был дураком, где-то — противно вспомнить — и слизнем был, но никогда не был сволочью. Кроме ситуации со Светой, я предал самого близкого человека и готов понести расплату.

Я посмотрел на стенд с фотографиями. Женщина с ребенком. Старик у забора. Две девчонки в одинаковых куртках.

— Сколько вас здесь? — спросил я, хотя ночью сосчитал сам.

— Двадцать пять, — сказал Виктор. — Иногда двадцать шесть, смотря как считать Зрячего.

Зрячий у двери снова хмыкнул.

— И у каждого дома остался свой клан? — констатировал я.

— Почти у каждого. — Виктор проследил мой взгляд к стенду. — Так что ты неправильно считаешь, тут не двадцать пять человек. Почти за каждым стоит клан. И все те люди дышат, пока дышим мы. Так что никто не собирается умирать.

— Потом вам придется убивать друг друга, — озвучил очевидное я, и мне ответил Зрячий:

— Потому мы попытаемся как можно дольше этого не делать.

Правила надо менять. Я говорил себе это второй раз за сутки и по-прежнему не знал как.

Мне дали поесть — холодную пшенку с тушенкой и ломоть чего-то, что когда-то было хлебом. Я съел все и попросил еще. Потом Виктор кивнул на матрас за стойкой, и я лег с СВД под рукой и ружьем Мустафы у стены. Доспех я не снял, было жестко, но иначе я замерз бы. Зрячий остался у двери. Я не возражал.

— Талант свой скрытный не включай, — напутствовал Виктор, уже уходя. — Пусть люди видят плашку. Человек с плашкой — гость, невнятная фигня без плашки — лазутчик.

Я не стал спорить. И, только засыпая, понял, что это значит еще — без «Сокрытия души» меня видит Центр. Весь день я проведу в зоне северян без движения.

Разбудили меня в час дня. За стенкой конторы двигали мебель — Виктор собирал совет.

Потом меня пригласили на совет, перед тем просканировав какой-то инопланетной приблудой.

— На всякий случай, могут быть жучки. И рацию здесь не включай.

Я ожидал увидеть всех его союзников, но в расчищенном складском помещении присутствовали только он, Амината, Зрячий и двое, которых я до этого видел только издали. В помещение снесли диваны и кресла, что нашли на этаже, но сейчас все стояли. Виктор настолько мне не доверяет, что не хочет показывать всех своих бойцов? Да что ж за крыса пробудилась во мне, что такие мысли в голову лезут. Виктор — нормальный мужик!

Иштван Барта оказался ниже, чем показался изначально. Коренастый, с квадратным лицом и седой щетиной. Смотришь на такого, и само собой напрашивается «квадратиш, практиш, гуд». Милан Груич — худой, жилистый, прихрамывающий и с постоянно недовольным лицом. Странно, что он не выздоровел весь. Наверное, у него что-то типа ДЦП, или вовсе нога сформировалась неправильно, и системе нечего исправлять.

Оба говорили на своих языках, переводчик системы преобразовывал их голоса в русский, и получалось довольно живо. Прочтя мои характеристики, оба посмотрели на Виктора, он кивнул — типа спокойно, свой.

— Они видели Центра, — объяснил Виктор. — Оба. Расскажи ему, Иштван.

Барта повернулся ко мне.

— В первый день, когда нас всех сюда кинуло, никто ничего не понимал, мы стояли кучей у трансформаторной будки. И к нам вышел человек с чемоданом, новым таким, кожаным. Там были рации.

— Один вышел? — уточнил я.

— Один, — кивнул Барта. — Оружие за спиной, земной автомат. Раздал рации, объяснил сетку: где какие квадраты, что переклички каждые полчаса и кто на какой волне. Спокойно объяснял, как инструктор. — Барта постучал себя по груди, где у него висела бы рация. — Я стоял от него в трех метрах, Рокотов. И готов поклясться, что передо мной был темнокожий мужчина, такой, скорее эфиоп, чем нигериец, высокий, в военной куртке без знаков. И голос — будто бы механический. Тот же акцент, те же паузы. Я его не с чужих слов знаю.

— Правда, — сказала Амината.

Груич дождался, пока Амината подтвердит, и заговорил, не глядя на Барту.

— Тот же первый день. Те же рации, такой же чемодан, та же сетка. Тот же голос, Старшой это уже сто раз слышал. Только человек был другой.