Пальцы Хайруллина сжались на пустом месте, он довернулся до конца и уперся взглядом в меня, потом опустил глаза. У его ботинок лежали тринадцать тварей, и ближайшая смотрела на него, роняя слюну.

— Автомата нет, — сказал я. — Ты один, Хайруллин. Щит поднимешь — его снесут мгновенно. Помощника позовешь — он появится вот здесь, его сожрут раньше, чем он сообразит, что происходит. Сядь. Спиной к стене.

Он смотрел на тварей — видимо, считал их и прикидывал, как лучше дать стрекача. Я кивнул Кеме, и тот проявился сбоку от пленного, с «Граммофоном» на плече. Хайруллин дернулся к стене, не сводя глаз с зубастой морды. Кема молчал, и торопить пленного я не стал.

— Рокотов, — произнес он наконец с тем татарским выговором, который я помнил по автобазе, и сел, поглядывая на Виктора. — О, Старшой! Вот ты какой, северный олень.

С полминуты никто не говорил. Первым не выдержал Хайруллин:

— Я на дороге был. Заяц только что лег, Мендоса тебя морозил, купол рухнул… Где Мендоса? Он рядом стоял.

— Стоял, — согласился я. — Теперь лежит у мусорного бака. Я его добил.

— Сколько прошло времени? — спросил он, помолчав.

— Для тебя — нисколько, — ответил я. — Пока ты сидел в карманном измерении в стазисе, бой закончился. Если засуну тебя обратно, ты снова ничего не заметишь до следующего выхода.

Понял он быстро. Посмотрел на перстень, на свои пустые руки, на тварей.

— Значит, вот куда тогда делся китаец, — медленно произнес он. — Он не в тени прятался…

— Там хоть не холодно, — отозвался Ли Бо, выходя из тени.

— Сука, — устало выругался Хайруллин. — Я же турку говорил: тебе надо, ты и бери его живым. Анрил.

— Я слышал, — сказал я. — По рации Руиса.

Хайруллин усмехнулся: где остался Руис, он знал не хуже меня.

— Хватит обмениваться любезностями, — зло процедил Виктор и позвал: — Амината, иди сюда.

Амината вышла из-за угла — как черное пятно легло на снег.

Я и сам не собирался болтать с пленником попусту.

— Теперь слушай, — сказал я Хайруллину. — Урожай мне от тебя не нужен, иначе ты лежал бы рядом с Мендосой. Мне нужен человек из сетки, который лично говорил с Центром. Расскажешь, что вам приказали сегодня, кто приказывал и как этот человек выглядел. Соврешь — она почувствует. — Я кивнул на Аминату. — И тогда я Виктора не удержу.

Виктор за моей спиной не шевельнулся. Два его мордоворота не отсвечивали, только недоверчиво пялились на Кему. Хайруллин перевел взгляд на Виктора, потом на Аминату, привалившуюся к стене, потом обратно на меня.

— А мне за это что? — настороженно спросил он.

— Пока говоришь правду — живешь, — ответил я. — Выход я тебе обещать не буду, возможно, отсюда вообще нет выхода. Но снаружи до утра доживет не каждый, а в моем кольце ты не мерзнешь, не стареешь и не получаешь повреждений. И если Центру ты вдруг сильно понадобишься, я тебя обменяю на что-нибудь ценное.

— Турку я нужен, пока стою в очереди, — возразил он. — Пленным я ему не нужен. — Он помолчал, глядя на тварь у своих ботинок, и решился: — Спрашивай.

— Что вам приказали сегодня? — начал я.

— Велели расправиться с вашей троицей, — ответил он. — Китайца обещали мне, Эшли — кто первым успеет, того и зачет. — Хайруллин скривился. — Тебя велели брать живым, как и раньше. Я сказал, что это анрил, и мне ответили: тогда не трогай, если сам не полезет. Ты полез.

— Правда, — сказала Амината.

— А Барта? — спросил Виктор за моей спиной так, что Хайруллин вжался в стену. — Иштвана кто брал? Кто сделал из него… это?

— Не мы, — ответил Хайруллин, глядя мимо меня, на Виктора. — Нас послали к вам. Что там с ним делали, я не видел, но судя по вашим рассказам… Чтобы с пленными что-то делали — при мне такого не было…

— Правда, — сказала Амината.

Виктор промолчал. Я продолжил:

— Базу брать приказывали?

— Нет, — мотнул он головой. — Высотки никто брать не собирался, нас на это не хватило бы. Мы работали группами по позициям, кто куда дотянется, в затяжной бой не лезли. Главное — счет.

— Что было приказано делать, когда нас останется сорок? — продолжал я.

— Всем отходить к школе, звать помощников и ждать, — ответил он. — Кто продолжит бой, тот вылетает из списка.

— Правда, — подтвердила Амината.

Вот и весь самоубийственный штурм. Демирель не собирался брать высотки. Он поменял восемь смертей на право каждого позвать по человеку. Право получили все, и мы тоже. Только помощники есть не у всех. Видимо, такие несчастливцы лишились кланов, когда пришли Охотники.

— Зачем ему это? — спросил Виктор.

Хайруллин снова посмотрел мимо меня, на него.

— Он не объяснял, — ответил он. — Сказал, надо звать союзников, кто позовет, тот в списке. Все.

— Кто из моих, в высотках, на него работает? — резко спросил Виктор.

— Не знаю, — ответил Хайруллин, и, судя по лицу, ему и самому было жаль: такое имя он продал бы дорого. — Если и есть кроты, мне о них не говорили. Он лишнего никому не говорит.

— Правда, — сказала Амината.

— Приказы тебе кто отдает? — спросил я.

— Центр, — ответил Хайруллин.

— Центр — турок? — спросил Виктор.

— Вот этого я и не понял, — сказал Хайруллин. — Первый раз, на второй день, когда я только вошел в его сетку, он сам пришел к нам на пост, только это был не турок. Но коробка на груди была при нем, та самая, откуда идет голос.

— Опиши его, — попросил я.

— Здоровый. Выше меня на голову, борода рыжая с сединой, ручищи — во! По-русски говорил чисто. Составил очередь на зачеты, раздал по гранате. Это все. — Хайруллин дернул углом рта. — Он всегда так заканчивает. «Это все».

— Правда, — сказала Амината.

— А турка ты видел? — спросил я.

— Видел, — ответил он. — Вчера, на автобазе, до того, как тебя привели. Он вызвал меня в контору. И знаешь что, Рокотов? Коробка та же. У рыжего на решетке была вмятина, слева, с угла. У турка — та же вмятина, слева. Когда рыжий ставил меня в очередь, я ее разглядел. И турок пообещал мне то же самое, что обещал рыжий!

— Правда, — сказала Амината.

Я вспоминал коробку на груди турка: размером с пачку сигарет, решетка, защищающая динамик. Вмятину я не запомнил, потому что меня больше интересовал ствол.

Рация у Хайруллина на груди щелкнула, и механический голос сказал в общий канал:

— Тулпар. Доложи.

Хайруллин не пошевелился. Он смотрел на меня, и я покачал головой: молчи.

— Тулпар, доложи, — повторил голос.

Я нагнулся, снял рацию у него с груди и отступил на шаг. В третий раз голос спрашивать не стал:

— Всем группам. Тулпар с сетки снят. Переклички каждые десять минут. Кто не отвечает — снят. Это все.

— Снял, — повторил Хайруллин, глядя в снег. — Списал, значит.

— Своих он списывает быстро, — сказал Виктор у меня за спиной. — Запомни это.

— Похоже, он тебя заметил, — сказал я. — На своей карте. Ты ему больше не нужен, Хайруллин. Зато нужен мне.

Демирель говорил, что видит на арене всех, кроме меня, когда я под «Сокрытием души». Положение наших он мог знать и без Хайруллина: Ли Бо он уже находил по метке. Но теперь среди нас появился его человек, который не отвечал на вызов, а уведомления о его смерти не было. И ребенок догадается, что Тулпар попал в плен.

— Закончишь допрос — убери его в перстень, — распорядился Виктор.

— Где он сейчас? — спросил я Хайруллина.

— Не знаю, — буркнул он. — Он на месте не сидит. Вчера был на автобазе, сегодня к нам не выходил, командовал по рации.

— Сколько ваших людей у школы? — спросил я.

— Где-то полтора десятка, — огрызнулся он. — Сколько позвали помощников, не знаю. Я, если ты не заметил, сидел у тебя в кольце.

— Правда, — сказала Амината.

Она чувствовала, что он не врет. Хайруллин все же уникален: ему посчастливилось лицезреть Центра в двух обличьях. Барта видел эфиопа, Груич — белого со шрамом, я — турка, Хайруллин — турка и рыжего. Четыре лица, один голос и теперь, если Хайруллин не путает, у двух из них одна и та же коробка. Разные люди с одинаковыми коробками — так объяснял это сам Демирель, и объяснение сходилось до сих пор. Значило ли это, что личность Центра — в этой коробке? Никто не знал, в том числе приближенные Центра. Не потому ли, что, если бы узнали, не пошли бы за ним?