А старец сидел и смотрел перед собой так, словно предложил одолжить соседям лопату.

— Кхм. — Михаил Игнатьевич первым вернул себе голос, и голос этот был непривычно осторожным. — Отче… Верно ли мы поняли? Обители дают землю и амбары… в общее дело? С нами?

— С вами, — подтвердил Иларион. — Мир меняется, посадник. Кто не гнётся, того ломает. Так мне недавно объяснил один рыжий человек, и Патриарх, — старец сделал крохотную паузу, — нашёл его доводы… заслуживающими внимания.

Патриарх. Вершинин поймал это слово. Стало быть, не самочинство казначея. Стало быть, решение принято на самом верху, и принято в считаные дни. Он посмотрел на Веверина, и всё встало на свои места окончательно.

Рыжий стоял у края стола всё в той же позе, руки скрещены. Лицо его выражало вежливое внимание, не более. Но Вершинин долго прожил среди людей, которые прячут выигрыш, и умел отличать удивление от его отсутствия. Все в зале были ошарашены. Веверин не был. Он это знал заранее.

Он успел получить вотчину, должность, расположение Князя — и, судя по всему, сдвинуть с места Церковь, которую не могли сдвинуть.

«Мы тут гордимся, что открыли рынок для приезжих. А он открывает рынки, о которых мы боялись думать.»

По спине знакомо протянуло холодком от осознания масштаба.

— Господа! — Елизаров опомнился первым. Винный король был человеком дела: пока остальные крестились про себя, он уже считал. — Да вы понимаете, что это⁈ Луга по обоим берегам! Это же… это выпасы под любое стадо, хоть завтра гони! Житницы под боком, с рекой, с дорогой! Отче, — он повернулся к Илариону всем корпусом, — да я тебе… да мы вам такую долю… Не обидим, вот крест, не обидим!

— Не обидите, — согласился Иларион с сухим спокойствием человека, у которого условия давно посчитаны и записаны. — Об том позаботятся наши стряпчие.

— Так. Так-так-так. — Жилин уже достал бумагу и грифель невесть откуда и строчил. — Ежели луга монастырские, стало быть, семена деревне нашей… перевалка ихняя… а извоз чей? Река-то вот она, а барок свободных…

— Барки у Щуки спросим, порт нынче наш…

— А бочки⁈ — вдруг взвился Сомов, и в кои-то веки его паника пришлась к месту. — Вы бочки-то посчитали⁈ Всё, что вы тут наговорили — соленья, вино, рыба, мёд, — оно всё в бочках поедет! Бондари уже сейчас зашиваются, а вы впятеро хотите!

— Об этом и был мой первый вопрос, Игнат Матвеич, — сказал Веверин, и зал повернулся к нему. — Рад, что дошло. Бочки, господа, — это лес. Клёпка, обручи, добрая сушка. Кто у нас лесом торгует? А кто из вас, вместо того чтобы гнать кругляк за реку по дешёвке, поставит пилораму и наладит клёпку здесь? Прибыль считать умеете, посчитайте: кругляком — серебряный, клёпкой — три, готовой бочкой — десять. И это я ещё молчу про доску на склады, которые вы завтра кинетесь строить. А железо? Обручи, котлы, оковка, коптильни — кузнечные ряды готовы взять заказ впятеро? А гончары? Мои соусы и бальзамы в чём поедут к заморским гостям — в пригоршнях?

Он оттолкнулся от стола и пошёл вдоль него, и теперь голос его набрал ту силу, которой он командовал кухней.

— Смотрите, что у вас получилось за час, господа. Деревня растит корма. Монастыри дают землю и хранение. Скот идёт на мясо и сыр, лес — на тару и склады, железо — на котлы, река — на извоз. Каждый кормится от общего дела, и каждый без соседа не стоит ничего. Вы только что своими руками собрали машину, какой нет ни в одной земле на севере. Осталась одна мелочь, без которой она не поедет.

Он остановился и обвёл притихший стол взглядом.

— Кто всем этим будет управлять? Не володеть, господа, — управлять. Считать, писать, вести книги, гонять обозы по срокам, держать склады в учёте. Вам скоро понадобится сотня грамотных приказчиков, учётчиков, мастеров. Где вы их возьмёте? Их нет. Их никто никогда здесь не растил. — Веверин повернулся и повёл рукой. — И поэтому последнее слово сегодня — не моё. Аглая Павловна. Прошу.

Зотова поднялась, неторопливо расправив платье, и мужики посмотрели на неё во все глаза.

— Господа. — Зотова оглядела стол. — Я в этом зале первая женщина, и, полагаю, у половины из вас от этого изжога. Терпите. Дальше будет хуже: я пришла говорить про ваших детей.

Лыков издал неопределённый звук. Зотова даже не повернула головы.

— Александр Владимирович сказал, что вам понадобится сотня грамотных людей. Он ошибся. — Она выдержала паузу. — Понадобится больше. Я считала со своей стороны: на одни только склады с перевалкой нужны учётчики в каждую смену. На мануфактуры — мастера, умеющие прочесть роспись и записать расход. На обозы — приказчики, которых не обманет ни возчик, ни таможня. Прибавьте моё дело, о котором скажу позже. Теперь оглянитесь и скажите честно. Сколько человек в этом городе умеют бегло писать и считать? Не на пальцах или бирках — на бумаге, так, чтобы книгу можно было проверить?

Молчание было красноречивым. Вершинин прикинул про себя и поморщился. Своих грамотных приказчиков он растил годами и перекупал у соседей, и каждый стоил как хороший конь.

— Вот. — Зотова кивнула. — Грамотный работник в этом городе — редкость и роскошь. А вы затеяли дело, которое на редкости и роскоши не поедет. Ему нужен поток. Поэтому слушайте, что уже делается, — не что предлагается, господа, а что делается. Городская школа, которую строят на белозёровское серебро, достраивается под моим приглядом. Учителей я нанимаю. Здешних знаю наперечёт, за остальными послано в столицу. Учить будем грамоте, счёту, ведению книг — не богословию, для того есть церковные школы, и отче подтвердит, что мы друг другу не мешаем.

— Не мешаете, — уронил Иларион. — Душу спасать — наше. Сметы сводить — ваше.

— Благодарю. Первый набор — по осени. Через три года вы получите первых выученных, через пять — поток. — Зотова сложила руки. — А теперь то, ради чего я терплю вашу изжогу, господа. Школе нужны деньги на содержание, и брать я их буду с вас. Каждый торговый дом, что вкладывается в новое дело, отчисляет на школу долю — малую, вы её не заметите. Взамен ваши дети и дети ваших людей учатся первыми, а выученные идут работать к тем, кто платил. Вы не жертвуете, купцы. Вы заказываете себе работников на десять лет вперёд. Кто понял выгоду — подходите после заседания. Кто не понял — подходите тоже, объясню медленно.

Она села. Секунду зал молчал, потом Елизаров хохотнул в бороду, за ним заулыбался Михаил Игнатьевич, и по столу прокатился тот особый смешок, которым торговые люди встречают наглость, когда она им выгодна.

— И последнее от меня, — Зотова подняла палец, не вставая. — Чтобы два раза не подниматься. Столица и заморские гости повезут отсюда не только съестное. Я открываю в городе швейное дело. Большое. Какое — увидите к зиме, а пока запомните одно: серебро из столицы можно тянуть не только через желудок. Через тщеславие оно идёт даже охотнее.

— Это как? — не выдержал Жилин.

— А вот так, Ростислав Митрич. — Зотова посмотрела на него с ласковой жалостью. — Ты свой охабень сколько лет носишь? Вот. А будешь заказывать новый каждый год и радоваться. Всё, у меня закончено.

Зал грохнул. Смеялись уже свободно, по-своему, и Вершинин отметил про себя момент, который стоил всего заседания: мужской зал принял женщину за одну речь, потому что говорила она на единственном языке, который здесь понимали без перевода.

— Ну и я добавлю, чтобы никто не думал, будто мы вас в омут первыми толкаем. — Святозар поднялся, огладил бороду. — Соколовы в этом деле не словами. Я третьего дня отправил гонца своему управляющему. Сыроварни расширяем, погреба под вызревание закладываем новые, стада скупаем уже сейчас, пока цена не поднялась. К слову, купцы, — старый князь прищурился, — цена поднимется. Как только по державе поймут, куда ветер дует, всё, о чём мы тут говорили, подорожает вдвое: скот, лес, железо, руки. Кто вложится этим месяцем — возьмёт по нынешней цене. Кто будет чесать бороду до зимы — заплатит вдвое и встанет в конец очереди. Я своё сказал.