Они не знали одной простой вещи.

Они думали, что дали мне месяц на то, чтобы начать, а в Вольном Граде уже месяц стучали топоры, гнали смолу, размечали монастырские луга под выпасы и ставили новые погреба. У Гремячего ключа скоро встанет готовая печь и лари. Пятнадцать малых родов сидят у дальней стены с готовыми людьми, лесом и подводами. Церковь пекёт хлеб со вчерашнего дня.

Мне не нужен месяц на то, чтобы начать. Мне нужен месяц на то, чтобы они не мешали.

— Ну что, повар, — сказал сзади Всеволод. — Влип?

— Влип, государь.

— Врёшь ведь.

— Вру, — согласился я.

Всеволод хмыкнул и отошёл — к нему уже подбирался Меркулов с каким-то вопросом о завтрашней росписи.

Ко мне подошли свои.

Первым — Богдан, который так и не отлип от плеча.

— Слышь, Александр Владимирович. — Он оглянулся на бояр и понизил голос. — Ты это… ты как? Месяц-то. Успеешь?

— Успеем.

— А ежели нет?

— Тогда буду варить тебе щи. — Я ухмыльнулся. — Богдан Ильич, ты завтра с утра нужен мне трезвый и злой. Собираем совет малых родов и начнем работу.

Богдан подумал и кивнул.

— Василиса просила спросить, — сказал он вдруг. — Она говорит, если бояре начнут гадить, то начнут не с нас, а с малых. С тех, кто слабее.

— Умная у тебя жена.

— Знаю, — согласился Богдан без всякой гордости, потому что и так это знал. — Так что ей сказать?

— Скажи, что она права и что скоро работы ей найдётся столько, что не обрадуется.

Богдан крякнул и пошёл к своим.

Святозар добрался до меня третьим, растолкав по дороге двоих Щербатовых, и с ходу вцепился в рукав.

— Бороды, — сказал он трагическим шёпотом. — Саша. Бороды!

— А что бороды?

— Ты понимаешь, что ты сотворил? Ты им теперь месяц спать не дашь! Они ж теперь не о деле думать будут, они щупать её будут по десять раз на дню! — Он вдруг счастливо захихикал. — Щербатов-то, Щербатов! Он же её с юности растит, он её маслом мажет!

— Батя, — укоризненно сказал подошедший Ярослав.

— А что батя? Я, между прочим, за него не расписывался, я за Соколовых расписывался. — Святозар помрачнел так же быстро, как развеселился. — Ты вот что, Саш. Ты не форси. Месяц — это мало. Люди — они на подъёме хороши, а через две седмицы у тебя начнётся: то ось сломалась, то мужик запил, то дождь. Я много лет хозяйство держу, я знаю.

— Знаю, что знаешь. Потому и приеду к тебе первым делом.

— Ко мне первым делом… — Он огладил бороду и сразу стал похож на человека, которому сказали хорошее. — Ну то-то. Сыроварни расширены, погреба заложены. Стада гоним. Приезжай, будем считать.

Феофан уходил через боковые двери, и у самого выхода обернулся. Поймал мой взгляд. Ничего не сказал — просто стукнул посохом об пол, один раз, коротко, и вышел.

Иларион задержался.

— Ну что, внучек, — сказал он, подойдя вплотную и разглядывая меня снизу вверх. — Доволен?

— Пока нет, дедуль.

— И правильно. — Он покивал. — Ты им сегодня хорошо в душу плюнул. Красиво, при всех. Только запомни: битый боярин — он как битая собака. Пока хозяин смотрит — сидит. А отвернёшься…

— Я не отвернусь.

— Ты не отвернёшься, а люди твои? — Старец пожал плечами. — У тебя в Вольном Граде мальчишки. Ты об этом думай, а не о бородах.

Он перекрестил меня коротким скупым движением и пошёл догонять Патриарха.

Палата пустела. Гудели голоса в сенях, кто-то требовал коней, писец собирал листы. Меркулов, проходя мимо, остановился на два счёта.

— Александр Владимирович.

— Данила Иванович.

Мы посмотрели друг на друга.

— Ты меня сегодня переиграл, — сказал он спокойно, без злобы. — Дважды. С хлебом и с бородами. Я на первое купился, на второе — сам полез.

— Бывает.

— Бывает. — Он огладил свою бороду, широкую, тщательно расчёсанную. — Только ты вот о чём подумай на досуге. Я тут не самый злой. Я — самый считающий. Со мной ты всегда договоришься, потому что я вижу цифры. А есть за этим столом люди, которые цифр не видят вовсе. Они видят обиду.

— Спасибо за науку, — сказал я сухо, вспоминая людей, которых спасал от голода.

— Не за что. — Меркулов пошёл к дверям и уже от порога добавил: — Через месяц у меня будет к тебе разговор. Про варницы. Если ты к тому времени ещё будешь боярином.

Я остался один посреди опустевшей палаты.

На столе стоял мой поднос — пустой, если не считать крошек и берестяной солонки. Соли в ней не осталось совсем. Кто-то из бояр, уходя, вытряхнул её досуха — то ли на пробу, то ли на память, то ли просто потому, что бесплатное.

Я взял солонку, повертел в руках.

Тридцать дней. От завтрашнего утра.

Ничего. Мне и меньше давали.

Всеволод шёл по переходу и решал, злиться ему или нет.

Выходило пока пополам. С одной стороны, его повар только что развернул Совет мимо всех уговоров. О мужицких вольностях уговора не было. О споре с боярами — не было тем более. Всеволод узнал о собственном решении «не мешать» в тот момент, когда его объявлял, и за такое в его державе люди обычно ехали считать ворон на дальние заставы.

С другой стороны, устав мануфактур дума приняла без единого спора.

Он остановился перед дверью малой поварни, махнул гридням — остаться — и постоял, прислушиваясь к гулу за дверью.

С третьей стороны — а третья сторона его, как раз, по-настоящему и злила, — он этот почерк узнал. В Вольном Граде, ему ровно так же не оставили выбора. Наглый трактирщик тогда воткнул нож в стол и предложил спор на глазах у настолько серьёзных людей, что отказаться значило проиграть на месте, а согласиться значило играть в чужую игру. Всеволод согласился, проиграл, и это оказалось лучшим проигрышем его жизни.

Теперь той же ловушкой накрыли его бояр.

И вот что было делать: гневаться на мастера за то, что узнаёшь работу?

Он толкнул дверь.

Поварня встретила его жаром, гулом и порядком. Всеволод встал на пороге и первые мгновения просто смотрел, потому что смотреть было на что. У дальних печей ворочали вертела Захар Морозов и Матвей. Через стол от Захара Лоренцо катал тесто наперегонки с Тимкой, и оба покрикивали друг на друга. Жан-Батист, мастер соусов, стоял над медной кастрюлей с закрытыми глазами, а Гриша держал перед ним ложку.

— Ещё щепоть, — сказал Жан-Батист.

— Я так и говорил!

— Ты говорил две.

— Так, а щепоть у меня какая! Во! — Гриша показал пальцы. — Это у тебя лапы, а у меня как раз!

Веверин обнаружился у крайней плиты. На Князя он глянул без всякого удивления и кивнул, как своему. Всеволод аж крякнул от наглости:

— Государь. Рано пришёл, ещё полчаса.

— Разговор у меня к тебе.

— Догадываюсь. — Он снял пробу, поморщился, добавил чего-то щепотью. — Говори тут, у меня соус на подходе.

Всеволод прошёл через поварню. Работа вокруг не остановилась и даже не притихла, и это ему, как ни странно, понравилось: он с юности не верил домам, где при хозяине замирают.

— Ты понимаешь, что ты сегодня сделал? — спросил он негромко.

— Понимаю.

— Нет, ты мне скажи словами.

— Провёл устав без торга. Взял месяц без помех. Собрал малые рода под твою руку. — Веверин помешивал соус. — Забрал на себя всю ненависть, какая была в палате, чтобы тебе досталась вся любовь. Ну и поспорил на боярство, но это мелочи.

— Мимо меня, — сказал Всеволод.

Веверин поднял на него глаза.

— Мимо меня, повар. Вот что ты сделал. Всё остальное — хорошо сделал, спору нет. Но ты решил за меня, при мне, моей же думой — и не спросил. Я о собственных решениях узнавал, пока их на ходу озвучивал.

— И говорил, между прочим, как по писаному. — Веверин отложил ложку. — «Остынь, Александр». «Это старые рода, опора трона». Прям в мякотку. Ты понял игру со второй реплики и доиграл её лучше, чем я задумывал.

— Не заговаривай мне зубы.

— Не заговариваю. Отвечаю честно: да, мимо тебя, потому что спроси я тебя утром — ты бы запретил.