— Понял.

— Второе. Повар не должен доехать до Совета.

Творимир аккуратно поставил ларец на стол.

— Убить, — сказал он без вопроса.

— Убить. — Рогволд кивнул. — Я весь вечер слушал про этого человека и понял простую вещь. Вся затея Всеволода стоит на нём одном. Убери его — и у князя останутся Совет, амбиции и пустое место там, где был замысел.

— В Вольном Граде его не взять, а в столице он сядет под руку Всеволода. — Творимир помолчал. — Остаётся дорога.

— Дорога. Другого окна у нас не будет.

— Тогда сроки жмут, государь. Дороги подсыхают, выехать он может недели через полторы. Стало быть, дней десять у меня на всё. — Творимир прикинул что-то про себя и кивнул. — Своих не пошлю, свои — это след. На северном тракте пошаливают разбойники, куплю ватагу через две руки. Для них это будет просто богатый обоз молодого боярина. Налетели, побили, ушли в леса.

— Разбой, — повторил Рогволд с удовольствием. — И последнее: найди мне глаза в северной столице на этот месяц. Ближе к Совету. Всё, иди.

Творимир вышел своей неслышной походкой.

Рогволд погасил лишние свечи и вернулся к окну.

Я тут решил возродить группу ВКонтакте для тех, кто не может зайти в телегу. Там буду выкладывать всякое разное видео, музыку, картинки и иногда рассказы: https://vk.ru/club203588870

Велком!:)

К трём часам за большим столом в пустом зале сидели четверо. Святозар занял место основательно. Ярослав сел рядом с отцом. Иларион устроился напротив, прямой и сухой, сложив на столе руки, похожие на связки ключей. Перед каждым стояла кружка сбитня, к которому никто не притронулся, и блюдо с пирожками Матвея, к которому притронулись все.

— Ну, — Святозар отряхнул бороду от крошек. — Звал — рассказывай, зачем. Хотя догадаться нетрудно. Столица?

— Столица, — подтвердил я. — Вы обещали рассказать мне её кухню. Время пришло. Хочу знать, куда еду, от людей, которые там варились.

— Варились. — Святозар хмыкнул без веселья. — Слушай тогда, только запасись терпением, коротко про столицу не бывает.

Он отодвинул кружку и заговорил, и голос его сменился. За столом сидел уже не добродушный старик с бочонком мёда, а политик, который пережил двух соперников.

— Перво-наперво забудь слово «бояре», будто они одно целое. Нет никакого целого. Есть дюжина крупных родов, и каждый — своя держава со своим войском, своей торговлей и своей памятью о том, кто кого резал сто лет назад. Ратмировы сидят на востоке и кормятся степной торговлей, о которой Князю знать не положено. Меркуловы на западе, лес гонят за рубеж. Голицыны держат южные реки и дерут пошлину с каждого товара. Карповы на севере со своей рыбой, эти в столице тише всех, но и должны меньше всех. Дальше помельче: Тулиновы, Белкины, Боровичи…

— Боровичей помню, — сказал я. — Их кляузе я обязан знакомством с Тайным Приказом.

— Они самые. — Ярослав скривился. — Мелкий род, а гадит крупно. С нами грызутся третье поколение.

— И вот вся эта стая, — продолжил Святозар, — двадцать лет жила по простому правилу: Князь не лезет к ним, они не лезут к Князю. Всеволод после той войны замкнулся, Советов не собирал, правил указами да гвардией. Роды тем временем расползлись по своим углам и одичали. Каждый сам себе торгует, сам судит. Держава, Саш, только на карте держава. А в жизни — дюжина медведей, и у каждого своя берлога.

— И тут Всеволод объявляет Большой Совет, — сказал я.

— И тут он объявляет Совет. — Святозар откинулся. — Первый за двадцать лет. И знаешь, что сейчас творится в столице? Паника. Тихая, боярская, но паника. Никто не понимает, зачем. Гонцы между усадьбами снуют, как в войну. Одни говорят — наследника объявлять будет, потому и созывает всех. Другие — новые подати, казна-то пуста, вот и соберёт со всех разом. Третьи шепчут про войну с кем-нибудь из соседей. А четвёртые, самые умные, молчат и боятся, потому что чуют: после того как Князь полежал при смерти и возвысил тебя, старым раскладам конец, а какие будут новые — неведомо.

— А вы сами что думаете? — спросил я.

— А я, Саш, думаю вот что. — Святозар посмотрел на меня в упор, и в его глазах блеснул старый лисий огонёк. — Я думаю, что за одну поездку в карете из Бобровки Князь передумал больше, чем за двадцать лет. И думаю, что человек, который сидел с ним в той карете, знает про повестку Совета поболе всей столицы разом. Я старый, но не слепой. Так что давай, вотчинник, начистоту: мы тебе про столицу, ты нам — зачем Совет. Иначе разговор у нас выйдет о том, как варить кашу с завязанными глазами.

За столом стало тихо. Ярослав смотрел на меня. Иларион не смотрел — он изучал свои сложенные руки, но сухая голова его чуть наклонилась в мою сторону, как у птицы, ловящей звук.

Я взял паузу.

То, что лежало у меня в голове, Князь не объявлял никому. С помоста прозвучали общие слова. Настоящий разговор случился в трясущейся карете, с глазу на глаз, и предметно мы его ещё не разложили. Делиться замыслом до того — это делиться тем, что мне не принадлежит целиком.

С другой стороны, за этим столом сидели: род, который вернул мне имя. Церковь, которая закрыла меня щитом, когда пришла гвардия. И княжич, который звал меня наставником. Без этих троих мой план не стоил бумаги, на которой его ещё не написали. Везти их на Совет вслепую, — вот это было бы предательством.

Я решил.

— Хорошо. Начистоту. — Я отодвинул кружку и положил ладони на стол. — Только уговор: то, что скажу, до Совета не выходит за эти стены. Даже Феофану, отче, — пока мы не договорим до конца, а там, думаю, вы сами к нему пойдёте, и не с пересказом, а с делом.

Иларион поднял на меня глаза. Впервые за вечер.

— Говори, внучек, — сказал он. — Заинтересовал.

— Совет собирают из-за меня. — Я сказал это ровно, без нажима. — Точнее, из-за того, что я предложил Князю в той карете. Всеволод не наследника объявлять едет и не подати стричь. Он едет перестраивать Север. Целиком. И повестку этой перестройки писал я.

Ярослав подался вперёд. Святозар не шевельнулся, только лисий огонёк в его глазах разгорелся ярче. Иларион снова смотрел на свои руки.

— Рассказываю с начала, — сказал я. — В Бобровке, пока Князь лежал, мы поговорили. И он мне разложил то, что вы знаете лучше меня: казна пуста, войско жрёт половину доходов, роды грызутся за землю, потому что земля — единственное богатство, которое здесь признают. Пирог маленький, едоков дюжина, и каждый считает себя обделённым. Верно я излагаю, Святозар?

— Слово в слово, — кивнул старый князь. — Так живём.

— А я ему на это сказал: если пирога не хватает, надо не крошки делить, а испечь второй. Север беден землёй, но богат всем остальным: лесом, рыбой, зверем, руками. Просто всё это уходит соседям сырьём, за гроши. Кругляк — за рубеж, там из него пилят доску и продают нам же втридорога. Железо криничное — туда же, возвращается клинками по цене серебра. Мы сидим на богатстве и таскаем его чужим на переработку, а потом удивляемся, что бедны.

— Знакомая песня, — проворчал Святозар. — Я Меркулову про лесопилки говорил лет десять назад. Знаешь, что он ответил? «Дед кругляком торговал, отец торговал, и я буду». Вот и весь сказ.

— Потому что Меркулову одному лесопилка не нужна, риск велик, а барыш не скоро. — Я кивнул. — И тут вторая половина замысла, главная. Производство надо строить не по родам, а поперёк родов. Цепочками. Один род растит сырьё. Второй перерабатывает. Третий везёт и продаёт. Ни у кого нет полного цикла, каждый кормится от общего дела и без соседей по цепи не стоит ничего. Выдерни любое звено — рушится всё, и все трое теряют деньги. А деньги, — я посмотрел на Илариона, — люди берегут крепче, чем честь. Жадность свяжет рода надёжнее любой присяги. Тулиновы с Белкиными десять лет режутся за делянку? Поставь их в одну цепь, лес и пилораму, и резня кончится за месяц, потому что каждый убыток соседа станет своим убытком.