И Вершинин увидел, как по столу прошла последняя, решающая волна. Простая, честная купеческая жадность, которая доделала за Веверина всё, чего не доделали доводы. Соседи уже вкладываются, цена уйдёт, опоздавший платит вдвое. Лыков засопел и полез за своим грифелем. Кузьмин с Савельевым сдвинули головы. Щукин в углу возобновил счёт с удвоенной скоростью.

— Тогда по рукам, господа. — Веверин хлопнул ладонью по столу, несильно, но зал услышал. — Порядок такой: седмица на роспись — кто во что входит и какой долей. Бумаги ведёт Михаил Игнатьевич, споры решает Совет, стряпчие отца Илариона оформят монастырскую долю. Я до отъезда успею посмотреть роспись и оставлю свои требования по товару: что, какого качества и к какому сроку. А вернусь из столицы, — он улыбнулся той самой улыбкой, — с заказами. Готовьте бочки.

Заседание кончилось, но расходиться никто не спешил. Зал разбился на кучки: Елизаров тряс руку Илариону, что-то жарко доказывая про луга; Зотову обступили — Вершинин не поверил глазам — трое купцов разом, и Лыков среди них; Михаил Игнатьевич уже разложил бумагу и записывал за Ярославом.

Вершинин отошёл к своему окну.

Внизу шумела площадь, всё так же тянулись обозы, и город жил, ещё не зная, что четверть часа назад в этом зале ему переменили судьбу. Вершинин смотрел на крыши и складывал в голове итог.

Он собирался сегодня утвердить смету на дубовую лежку под склады. Вместо этого он входит в дело, которое связало город, деревню, Церковь и князей в одну машину, и машина эта задумана под рынки, которых он никогда не видел. Полчаса назад он считал себя человеком, который вложился в Веверина. Теперь он понимал, что всё наоборот: это Веверин вложил их всех в своё дело. И страшнее всего было то, что каждый ингредиент был счастлив.

За спиной, в гуле голосов, слышался голос рыжего — тот уже что-то втолковывал Сомову про гончарный ряд.

Океан, вспомнил Вершинин. Полмесяца назад это было красивое слово.

Сегодня он стоял у окна и слышал прибой.

Пятый день город учился жить тихо, и получалось у него плохо.

Тяжеловесы разъехались один за другим, в три дня, и каждый отъезд Слободка провожала как маленький праздник. Первым ушёл княжеский караван. Всеволод, уже твёрдо сидевший в седле, задержал коня у моего трактира ровно настолько, чтобы бросить сверху: «Не опаздывай, повар. Совет без кормёжки я не прощу». Следом тронулась Церковь, обстоятельно, с обозами и хоругвями. Иларион благословил меня на дорогу и сказал только: «Феофан примет тебя в столице, внучек. Готовь речи и терпение, у Патриарха в достатке и того и другого». Демидов отбыл по-купечески, без шума, зато с самым длинным обозом из всех. А последними уехали Соколовы, и Святозар на прощание стиснул меня так, что заскрипели рёбра.

— Столица, Саш, это болото с золотым дном, — сказал старый князь. — Утонуть легко, достать можно много. Помни одно: там не любят тех, кто спешит. Приедешь — первые три дня молчи и слушай, даже если распирает. Особенно если распирает.

— А на четвёртый?

— А на четвёртый делай что хочешь. Всё равно ведь сделаешь.

Теперь они все были где-то там, на северном тракте, растянувшись караванами по подсохшей апрельской дороге, а город без них выдыхал. Ярмарка поредела, приезжие схлынули, постоялые дворы отсыпались. Вольный Град снова принадлежал сам себе, и в этой внезапной тишине оглушительно громко работала одна Слободка.

Потому что Слободке было не до тишины.

Роспись, подписанная в Ратуше, пошла в дело со скоростью, которой я от степенных купцов не ждал. Совет Святозара про цену, которая уйдёт, засел в бородатые головы крепко: за седмицу город вложил в новое дело больше, чем за иной год. На монастырских лугах уже размечали выпасы. Елизаров скупал скот по деревням так, что за ним не поспевали перекупщики. Бондарные концы взяли заказ, от которого у старшин тряслись руки, кузнечные ряды гудели с рассвета. Михаил Игнатьевич сидел над бумагами по четырнадцать часов и был, по-моему, счастлив впервые за годы. Его еще и назад в посадники утвердили, хотя он отбояривался как мог.

А я заканчивал последние дела перед дорогой, и дел этих было три: обоз, Варя и прощание.

С обозом возились всей командой. С Варей предстояло завтра, на площади, и об этом я старался до времени не думать, потому что мысли начинали ходить кругами. А прощание… прощание шло само, разлитое в каждом вечере. Остающиеся дети липли к отъезжающим: Маша ходила за Гришкой хвостом и совала ему в дорожный мешок какие-то свои сокровища, Лёшка с Федькой, которые останутся за главных на пицце и доставке, выпытывали у Тимки, что он им привезёт из столицы, а Сёмка просто сидел рядом с Матвеем, когда тот работал, и молчал. Расставаться Слободка не умела. Ей просто раньше не приходилось.

Утром шестого дня я вышел во двор и понял, что тянуть больше нечего.

Обоз стоял собранный и занял весь двор и половину проулка.

Восемь телег стояли гружёные, крытые, увязанные, и вокруг них с рассвета кипела последняя суета. Матвей шёл вдоль борта с росписью в руках и сверял каждый короб. Тимка с Макаром перекладывали солому между кувшинами. А Гришка, вооружившись углём, метил бочонки — по-своему, потому что грамоту он одолел ещё не всю, и вместо надписей на дереве появлялись рисунки: рыбка, ёлочка, кружок с точками.

— Это что? — спросил я, ткнув в кружок.

— Сыр, — удивился моей тупости Гришка. — С дырками же.

— А ёлочка?

— Настойка на кедровых. Ёлка — орешки — понял? — Он посмотрел на меня с сомнением. — Саш, ты в столице без меня вообще не разберёшься.

— Потому тебя и берём.

Я пошёл вдоль телег, проверяя своё хозяйство напоследок, и Матвей двинулся рядом с росписью.

Первые две телеги — простое, то, что растёт под ногами и стоит гроши. Кувшины с копчёной рыбёшкой в масле. Короба пастилы, увязанные лентами по сортам: яблочная, брусничная, черничная. Бочонки злой горчицы и драного хрена со свёклой. Ягодные выпарки, тёмные, как смола. Всё это ехало для показа: смотрите, рода, что делается из вашего добра, которое гниёт по берегам и осыпается по лесам. Съедобный прайс на вступление в дело.

Третья телега — воеводская. «Железный Запас» брусками в вощёной бумаге, ровными рядами, как поленница. И рядом, в отдельном коробе, новинка, которой я тихо гордился: костяная смола. Вываренный до камня костный отвар с солью и травами — кинул кусок в котелок кипятка, и через минуту у тебя наваристый бульон, поднимающий на ноги хоть раненого, хоть замёрзшего. Когда мы с Матвеем её варили — горы костей извели на пробы.

— Смолу в середину поставь, — сказал я. — Между пайком. Ей тряска не страшна, а место сухое нужно.

Матвей молча переставил и отметил в росписи.

Четвёртая и пятая — наша витрина. Сырные головки в соломе, и среди них — те самые, с голубой плесенью, каждая завёрнута отдельно, как младенец. Окорока Елизарова в холстине, от которых даже сквозь ткань тянуло так, что владычники у ворот принюхивались. Бутыли «Княжеской слезы» в сене. Это ехало для послов, для заморских гостей и всех, кто должен увезти домой зуд в языке и вопрос «где взять ещё».

Шестая — аптека. Растирки на спирту, мази, вытяжки, всё по бобровским рецептам. Валюта для стариков, у которых власти много, а коленки уже никуда.

Седьмая и восьмая — рабочие. Мой инструмент, ножи, закваски в дорожных горшках, укутанные, как больные. Мешки ржаного солода с кориандром, грибная пыль, копчёная соль в туесах. Всё, чем мы с пацанами будем кормить Совет, потому что уговор с Князем никто не отменял: на Совете кормлю я.

— Всё по росписи, — Матвей закрыл свою книжицу. — Дважды проверено.

— Трижды, — поправил Макар из-за телеги. — Я ночью ещё раз прошёл.

У ворот скрипнуло, и во двор вошёл Савва — старший моих владычников, широкий, спокойный, с ранней сединой в бороде. Его полтора десятка жили через два двора от нас уже месяц, с тех пор как Иларион приставил их ко мне, и за это время примелькались в Слободке до того, что бабки у колодца звали их по именам и подкармливали пирогами. Савва оглядел обоз хозяйским взглядом человека, которому это всё завтра стеречь.