— Это что?

— Пробуй, — сказал он.

Я попробовал. Тесто, грибная начинка, и в глубине — знакомая тёмная нота. Моя школа, но сложено было по-своему, не как я учил. Лучше, чем я учил, в одном месте он упростил мою технику и выиграл в сочности.

Я посмотрел на него. Матвей ждал, и уши у него горели.

— Твоё? От начала до конца?

— Моё.

— Хорошо, — сказал я. — Очень хорошо, Матвей. В меню с завтрашнего дня, и под твоим именем.

Он кивнул, забрал блюдо и понёс по столу, угощать. По дороге его перехватила Варя и что-то шепнула, от чего мой су-шеф заулыбался во весь рот.

Кстати, Матвей тоже не стал брать мою фамилию и я его понимал прекрасно. У него была своя, которую он собирался восстановить. Достойное дело, в котором я ему обязательно помогу.

Я откинулся на спинку и смотрел на них. В прошлой жизни у меня был Мишлен, Париж и ни одного человека, который ждал бы меня после смены.

Сейчас у меня была Слободка и семья.

Обмен, о котором я не жалел ни секунды.

За окном стемнело окончательно. Дети начали клевать носами: первым сдался Сенька, уснув на столе. За ним потянуло Машу. Варя поднялась и начала тихую эвакуацию наверх, по одному, по двое. Гришка держался дольше всех, но и его унесли, спящего, с ножом в обнимку, который так и не удалось изъять.

Взрослые остались за столом. Святозар разлил остатки мёда, и разговор, как это бывает, сам собой сменил температуру.

— Ну что, Саш, — Ярослав отставил чарку и посмотрел на меня уже другим взглядом. — Праздники праздниками. До Совета месяц. С чего начинаем?

Я оглядел стол.

Осталось шестеро: Святозар, Ярослав, Иларион, Матвей, Макар и Варя, вернувшаяся сверху с последнего захода. Никто не ушёл. Все понимали, что застолье кончилось, а вечер нет.

— С чего начинаем, — повторил я. — Начинаю с плохой новости. Если до этого дня у нас были цветочки, то теперь пойдут ягодки. Дел столько, что спать будем по очереди.

— Так и знал, — вздохнул Ярослав с довольным видом человека, который именно за этим и остался.

— Загибайте пальцы. Первое: Слободка. Я уезжаю на Совет, и уезжаю надолго, а вотчина должна работать без меня как часы. Значит, нам надо подготовить замены, поговорить с советом и обозначить курс развития.

Все кивнули, соглашаясь.

— Второе: обозы. На Совет я еду не с речами, а с товаром. Сыры, бальзамы, соусы, «Железный Запас» — всё лучшее, что умеем, в количестве, которого хватит накормить и удивить столицу. Половина ещё не сделана. Макар — рыба и всё вяленое на тебе, сроки скажу завтра.

Макар кивнул из своего угла. Придвинулся он к столу уже вплотную.

— Третье, — я повернулся к Соколовым. — Столица. Я там не был никогда, а вы там свои. Мне нужно знть кто с кем дружит, кто кого ест. До отъезда я хочу знать столичную кухню лучше её поваров.

— Это ко мне, — Святозар огладил бороду. — Много лет варюсь. Расскажу такое, что мёд горьким покажется.

— И четвёртое. — Я посмотрел на Илариона. — Отче, на Совете будет Церковь. Мне понадобится понимать, чего она захочет от моих начинаний. Лучше до того, как она захочет.

Старец улыбнулся одними глазами.

— На днях поговорим о желаниях Церкви. Заодно посмотришь, какие у неё погреба, тебе понравится.

Я взял чарку, покрутил. Шестеро смотрели на меня, и в их лицах не было ни тревоги, ни сомнений — только рабочий голод.

— Тогда за работу, — сказал я.

— За работу, — отозвался стол.

За окном спала Слободка, а за ней столица и княжество, в котором придётся наводить порядок.

Ничего. Кухни я перестраивал и побольше.

Хотя нет. Вру. Такую — впервые.

Дом Зотовой пах лавандой.

Меня провели через анфиладу, где каждая вещь стояла на своём месте так давно, что вросла в него. В малой гостиной пришлось подождать. Из глубины дома долетал звонкий голос Маши, читающей по слогам. Слоги давались ей с боем, но отступать она не собиралась.

Аглая Павловна вошла без шороха, как умеют только очень властные женщины.

— Веверин, наконец-то. — Она указала на кресло и села напротив. — Маша тебя в окно увидела, бросила книгу, запрыгала. Я не пустила, у неё урок. Но учти: уйдёшь, не заглянув к ней, — обидишь ребёнка. И меня заодно.

— Зайду обязательно.

— Вот и хорошо. Чай сейчас принесут. — Она оглядела меня с головы до ног. — Ну, рассказывай. Для визита вежливости хватило бы записки. Значит, у тебя дело, и, судя по тому, как ты сидишь, ты не знаешь, с какой стороны к нему подступиться. Мне уже интересно.

Я и не собирался ходить кругами. С этой женщиной политес был тратой времени, и она первая это озвучила.

— Дело. Только не торговое и не государево. — Начало не подбиралось, и я пошёл напрямик: — Не знаю что с Варей делать.

Аглая Павловна откинулась в кресле с видом человека, дождавшегося давно предсказанной погоды.

— Так. А я думала, ты с этим ещё месяц проходишь. Ну, говори как есть.

— Хорошо. Я запутался. — Слова шли трудно. О припасах или кухне я мог говорить часами, а тут язык спотыкался на ровном месте. — Вы знаете, как мы живём. Полгода назад мы с Матвеем купили дом, а в доме оказалась Варя со своей оравой. Выгонять я их не стал, так и зажили. Вроде бы одной семьёй, только между нами с ней всё это время была дистанция. С первого дня. Я чужой человек, который вошёл в её дом и стал главным. Она это приняла, но близко не подпустила.

— Ещё бы она подпустила. Девушка, которая одна тянула столько детей в трущобах, никого близко не подпускает. Она на этом и выстояла. Дальше.

— А дальше я дрался. Гильдия, Белозёров, поджог, убийца, блокада, турнир. Ни одного спокойного вечера. Я воевал, она держала тыл. Дом, дети, трактир — всё на ней стояло. И думать о ней… так думать… мне было некогда.

— А теперь?

— Теперь войны кончились. Первая тихая неделя за полгода. И я ловлю себя на том, что смотрю на неё, и что-то во мне сжимается. А что это — не знаю. Может, то самое. Может, привычка. Благодарность за полгода общего котла. Я в продуктах никогда не ошибаюсь, Аглая Павловна, а тут не могу разобрать состав. Времени не было научиться.

Внесли чай. Аглая Павловна разлила сама и заговорила, только когда за прислугой закрылась дверь.

— Сколько тебе лет, Веверин?

Вопрос был с подвохом, и я ответил осторожно:

— По бумагам скоро двадцать один.

— По бумагам. — Она усмехнулась в чашку. — Я сотню мужчин переслушала за свою жизнь, и ни один твоего возраста так не говорил. Ну да ладно, чужих тайн не выпрашиваю. Слушай теперь меня. Сначала скажу про неё, потом про тебя, потом — что делать.

Она отставила чашку.

— Про Варю. Ты верно разглядел дистанцию, только не понял, из-за чего она есть. Раньше ты был для неё свой. Дерзкий трактирщик из Слободки. Такого можно ругать, что не ест, с таким можно спорить. Расстояние было, но между своими. А потом ты за полгода стал вотчинником и правой рукой государя. Она смотрит на всё это и по сто раз на дню спрашивает себя: а я-то кто при нём теперь? Она ведь не глупа, Веверин, в этом вся беда. Глупая уже мерила бы платья и представляла себя боярыней. Умная видит наперёд. Столицу, Совет, боярских дочек вокруг тебя. Беда в том, что умная сама себе вынесла приговор: я для него слишком простая. Вот и весь секрет. Она не отдалилась от тебя. Она испугалась, что теперь не имеет права приблизиться.

Я молчал.

— Теперь про тебя. Ты сказал: не знаю, что чувствую. И правильно, что не знаешь. Откуда? Ты полгода из боя не выходил. Когда человек дерётся за жизнь, ему не до сердечных разборов. Всё это в нём спит до мирного времени, иначе не выжить. Я это знаю не из книжек. Я вдовой поднимала дело мужа, одна, среди мужчин, которые ставили на то, когда я разорюсь. Мне тогда тоже было не до чувств. Так с чего бы тебе сейчас разобраться в том, на что у людей годы уходят?

— И что вы предлагаете? Разбираться сейчас?

— Ни в коем случае. Сейчас ты только дров наломаешь. — Она покачала головой. — Смотри, что будет. Ты подойдёшь к ней и что-нибудь скажешь, честно, как ты умеешь. А она с перепугу поймёт всё криво. Решит, что зовёшь из жалости. Или что тебе просто нужна хозяйка при доме. И согласится, вот что хуже всего. Согласится, потому что считает себя обязанной тебе по гроб жизни. И будете вы оба жить и до старости гадать, что это было — любовь или расчёт с благодарностью. Оно тебе надо?