Первуша вернулся за полночь.

Он вышел из темноты к столу, мокрый по пояс, стянул шапку и сказал то, что Савва прочёл по его лицу раньше слов:

— Ушли. След до Гремячего ручья, а там в воду — и всё, обрезало. Я оба берега на три версты прошёл: выхода нет. Они по руслу шли, Савва. Долго шли, может, до самых топей. Это не мужики с перепугу бегали. Дорога у них торёная.

— Торёная, — повторил Савва.

Он смотрел на карту. Уголёк в его пальцах сам собой дополз до бурого пятна и остановился.

Около сорока человек. Снасть на лося. Ямы, крытые дёрном, копанные загодя. Торёная дорога по руслу в топи. Такое не собирается за неделю ватагой бродяг. Где-то там, в бурой глухомани, у этих людей было жильё, и туда, к этому жилью, унесли Александра.

— Первуша. — Савва положил уголёк. — Утром тебя коробейники ждут, я двоих придержал. Говорят, осиными кожами торгуют, а с кем — потеют. Разговори. Утром поедут искать людей, которые в эти топи ходят. Не «знают про них». Ходят. Бортники, охотники, деды старые — все, кто помнит гати. Начнём с деревень по краю болот и пойдём по кругу, пока не найду человека, который скажет: вот тут, за такой-то падью, живут.

— А найдёшь такого — что? Войском в топи не влезешь.

— Войском нет. — Савва свернул чертёж. — А я влезу. Сколько надо, столько и буду влезать. Они у меня его из рук взяли, Первуша. Из рук. Я теперь эти болота по кочке переберу.

Гордей принёс чёрный, закопчённый котёл.

Мы поставили его на камни у крайней землянки. Гордея я отправил за водой, сам развязал мешки и начал выкладывать корневища. За спиной стояла вся деревня, и я спиной чувствовал, как она смотрит.

— Женщины, кто с ножом дружит? — спросил я, не оборачиваясь. — Корни мыть и чистить. Нужны четверо.

Сначала была тишина. Потом сзади зашушукались, кто-то кого-то подтолкнул, и к котлу вышли двое: простоволосая, что кидалась к волокуше Ждана, и вторая, постарше, с тёмным сухим лицом. За ними осмелела третья. Ножи у всех были свои, на поясе, сточенные до узкой полоски.

— Мыть дочиста, тёмное соскабливать, белое резать вот так. — Я показал на первом корне. — И в котёл.

Работа пошла, а вместе с ней пошло то, что я знал по сотне кухонь: у огня люди перестают бояться. Старшая покосилась на меня раз, другой и не выдержала:

— А чего ж это будет, мил человек?

— Похлёбка. Корень рогозовый, лопушиный, клюква для запаха.

— Из рогоза? — Она недоверчиво понюхала белую мякоть. — Скотий же корм…

— А ты попробуй. Сырым.

Она попробовала и замерла. Глаза у неё сделались круглые. Кусочек молча ушёл соседке, от соседки третьей, и вдоль котла покатилось тихое «ахти», от которого мне стало теплее.

А от дальней землянки всё это время доносились голоса.

Там спорили всерьёз. Слов было не разобрать, хватало тона: сиплый бас Силантия ходил вверх и вниз, ему отвечал глубокий ровный голос, и время от времени врезался третий, высокий и злой. Один раз донеслось отчётливое «…а с выселок кто спросит, я⁈» — и опять всё стихло до гула.

Деревня делала вид, что не слушает, но слушала каждым ухом. Женщины у котла работали всё медленней. Мужики из моего конвоя топтались поодаль с лицами людей, которые знают, о чём спор, и очень стараются этого не показать. В землянке решали судьбу чужака. Чужак в десяти шагах варил деревне похлёбку. Я усмехнулся в котёл: обычная моя жизнь. Где-то решают, жить мне или нет, а я пока покормлю людей.

Вода вскипела. Корневища ушли в котёл, за ними лопух и горсть клюквы. Запах поднялся над выселками и я наблюдал, как он идёт по толпе. Поворачивались головы. Дети придвинулись на полшага.

Ближе всех стоял малец с тонкой шеей. Он держал сестрёнку за руку и смотрел уже на котёл.

— Тебя как звать? — спросил я.

Он вздрогнул и оглянулся: точно ли к нему.

— Ерошка. А это Улька. Сестра моя.

— Ерошка, есть дело. Мне нужен человек, который скажет, когда готово. Пробовать умеешь?

Он смотрел, не понимая. Я зачерпнул, подул, остудил и протянул ложку через головы женщин — через все правила, по которым кормят сначала работников, потом стариков, а детей последними.

— Пробуй. И говори честно: готово или пусть ещё варится.

Ерошка взял ложку двумя руками. Поднёс ко рту, медленно проглотил.

И молча заплакал, без единого всхлипа, продолжая держать ложку перед собой. Слёзы катились по восковым щекам, а он их, похоже, не замечал, и Улька дёргала его снизу за рукав: дай и мне.

— Готово, — выдавил он.

— Готово, — согласился я и отвернулся к котлу, потому что горло у меня перестало работать. Пришлось откашляться. — Миски, плошки, у кого что есть — в очередь! Сначала дети, потом старики, потом остальные. По половине черпака, добавка позже. Желудки после голода надо беречь. Ну⁈

Деревню прорвало. Загремела посуда, женщины строили детей в очередь, и над выселками поднялся гомон. Я черпал и разливал. Улька получила плошку второй. Ерошка — третьим, вместе с ложкой, которую так и не отдал.

За этим делом я пропустил момент, когда в дальней землянке стало тихо.

Заметил я изменения, когда деревня примолкла с краю. Я обернулся. От землянки к котлу шли трое — Силантий с шапкой в кулаке, незнакомый кряжистый мужик, в котором по злому прищуру угадывался третий голос, и старик с посохом.

Пахом шёл медленно и смотрел на то, что делается у котла. Он остановился в трёх шагах, и деревня замерла между нами.

И тут Ерошка — я не успел ни понять, ни двинуться — взял с камня чистую плошку, подставил её под мой черпак и понёс через круг старику.

— Деда Пахом. — Он задрал тонкую шею. — Поешь. Вкусно.

Пахом посмотрел на плошку. На мальца. Потом на меня из-под белых бровей. В этом взгляде было всё сразу: усталость, злость на мой ход и понимание, что никакой это не ход, что я просто так устроен и поделать с этим уже ничего нельзя.

Он взял плошку. Съел ложку, вторую, третью, не сводя с меня глаз. Доел до дна, вернул плошку Ерошке и сказал негромко, но так, что услышали все:

— Поговорим. Разговор у нас будет долгий.

Поговорим, дед, — кивнул я.

Землянка Пахома оказалась просторней прочих и почти пустой.

Лежанка, стол из тёсаных плах, лавка, в красном углу тёмная доска иконы. На столе горела лучина. Пахом сел под икону, указал мне на лавку напротив, и Силантий с кряжистым устроились по бокам от старика — не то советники, не то стража, не то свидетели. Дверь притворили, и гомон сытой деревни остался снаружи.

— Ну, — сказал Пахом. — Спрошу сперва я, а ты отвечай прямо. Кто ты таков? Мужики говорят — боярин, повар, чудной. Мужики у меня простые, им простительно. А я гляжу и вижу, что кафтан на тебе в цену всей моей деревни, рана у Ждашки закрыта, как знахарям не снилось, и еду ты в голом лесу берёшь, как из погреба. Так кто ты?

Врать этим людям было и бессмысленно, и противно. Я и не стал.

— Александр Веверин. Боярин, вотчинник Слободки, что при Вольном Граде. Государев человек. Еду на Большой Совет, отвечать перед Князем за продовольствие Севера. Тот обоз, что ваши разбили, вёз припасы для Совета.

Стало очень тихо. Лучина треснула. Кряжистый медленно, со свистом, выдохнул сквозь зубы. Силантий закрыл глаза, и по лицу его прошла судорога. Ему подтвердили худший из его страхов.

— Государев… — Пахом откинулся к стене. Он не испугался, отметил я, он именно посчитал. — Вон оно как. Стало быть, нам не боярина заказали. Нам заказали княжьего человека перед самым Советом. — Он повернулся к Силантию. — Понял теперь, старый, во что нас впрягли?

— Да я почём знал… — просипел Силантий. — Сказано было: обоз купеческий, при нём боярчик молодой…

— Помолчи. — Пахом снова смотрел на меня. — Теперь слушай ты, Веверин, потому что раз пошла правда, то пусть вся идёт. Утаивать нам друг от друга уже нечего: ты видел выселки, мы видели тебя. Так?

— Так.

— Мы — меркуловские. — Он сказал это слово, как выплёвывают кость. — С порубок бежали. Слыхал, может, как у Меркулова на порубках живут? Урок такой, что здоровый мужик за две зимы ломается. Кормят гнильём. За недоимку — батоги, за побег — ловчие с собаками, поймают — жилы вытянут, и это не сказка, я сам двоих таких хоронил. Вот и побежали. Семьями, с детьми, куда глаза глядят, а глаза глядят в болота, потому что в болота ловчие не суются. — Он повёл рукой вокруг. — Тут и сели. Третий год сидим. Первый год ещё ничего был, второй уже в брюхе слегка посасывало, но пережили, а этот вот… сам видишь. Землица тощая, зверя выбили, рыба — когда есть, когда нет. Прошлый год не уродило. Зиму на коре досидели. Ребятишек двоих… — он запнулся, впервые за весь разговор, — двоих не досчитались к весне.