Глеб Дмитриевич посмотрел на парня. Потом на Сашку. Кривой Осип вспомнился. Сотник Ерёма, если его до полудня к делу ставить, а не к чарке.

— Ладно, — сказал он и сел, придвигая листы. — Показывайте всё. С начала.

Сидели до сумерек.

Спорили про лагерь — Глеб Дмитриевич требовал ставить его за городом, у воды, и продавил. Спорили про десятников, про то, брать ли молодых или только тёртых. Про кашеваров не спорили: Сашка сказал «котёл — моя забота» таким тоном, что воевода только рукой махнул. Матвей писал, не поднимая головы, и лист за листом безумная затея обрастала цифрами, а с цифрами делалась не безумной, а просто большой.

Когда за окном посинело, Сашка поднялся.

— Начинайте завтра с утра, Глеб Дмитриевич. Список людей, кого звать первыми, — за вами. А завтра к вечеру — Совет пятнадцати родов состоится. Все главы ещё в столице. Придёте со мной.

— Это зачем ещё?

— Стоять рядом, — сказал Сашка, — когда я объявлю им, кто теперь охраняет Север.

Глеб Дмитриевич проводил их до крыльца.

В коридоре у самых дверей кабинета Катерина очень внимательно поправляла гобелен, который висел на этом месте прямо двадцать лет. На гостей она обернулась с прохладным удивлением, будто их тут не ждали, пожелала доброго пути — и Глеб Дмитриевич отметил, что взгляд её опять на мгновение запнулся о высокого парня с сумкой.

Он вернулся в дом, постоял в сенях.

Потом взял свечу и пошёл в оружейную.

Теперь — по делу.

За двое суток мадам Фёкла постарела на пять лет и помолодела на двадцать.

Наталья видела такое впервые: женщина не спала две ночи, голос сорвала ещё вчера, двенадцать закройщиц держались на сбитне и страхе — и при этом глаза у мадам горели, как у девки перед первым свиданием. Она летала по салону, на ходу отдавая команды, и весь салон летал вместе с ней.

— Дуняша! Нитку! Не эту, чёрную шёлковую! Где утюг⁈ Кто остудил утюг, я спрашиваю⁈

— Фёкла Игнатьевна, всё готово уже…

— Готово будет, когда я скажу «готово»!

Девчонки сидели у окна рядком, как воробьи на жерди, и ждали.

Марфа не могла молчать уже четверть часа и потому громко, на весь салон, шептала:

— А я говорю, они там уснули. Здоровые мужики одеваются дольше, чем я.

— Они не одеваются, — сказала Ольга. — Они воюют. Слышишь?

За плотной ширмой в глубине салона шла война. Оттуда доносилось сосредоточенное сопение, сдавленная ругань и спокойный голос Веверина, каким объясняют очень терпеливые люди очень простые вещи очень бестолковым ученикам.

— Петлю вниз. Вниз, Тимофей. Теперь короткий конец сквозь неё.

— Да я ж так и… Саш. Саш, она меня душит.

— Это не она. Это ты затянул сильно.

— А зачем тут вообще дырки⁈

— Не ори. Матвей, что у тебя?

— Пуговицы, — сказал голос Матвея с глубоким недоверием. — Их одиннадцать. Зачем человеку одиннадцать пуговиц?

— Затем. Застёгивай снизу вверх, нижнюю оставь.

— Почему нижнюю?

— Потому что так носят.

— Кто носит?

— Будут носить, — сказал Веверин. — Макар?

— Готово, — сказал Макар.

— Гришка?

— А я сам завязал! — Голос у Гришки звенел от гордости. — Сам! Вообще без тебя!

— Криво же.

— Зато сам!

Наталья прикусила ладонь, чтобы не рассмеяться в голос. Марфа рядом тихо постанывала. Даже Ольга оставила свои ногти в покое.

Одна Анна не улыбалась.

Она сидела на краешке, прямая, руки на коленях, и смотрела на ширму так, как смотрят на дверь, из-за которой сейчас выйдет либо радость, либо беда, и неизвестно, что хуже.

— Всё, — сказал за ширмой Веверин. — Выходим.

Мадам Фёкла метнулась к ширме, взялась за край, обернулась на девчонок — глаза у неё были круглые и торжественные — и отодвинула её в сторону.

В салоне стало тихо.

Наталья потом честно пыталась рассказать Глашке, что она увидела, и не смогла. Слова были все какие-то не те. Потому что по отдельности всё было понятно: чёрное сукно, жилеты, белые рубахи, начищенные сапоги. А вместе получалось то, от чего у неё перехватило горло и по рукам побежали мурашки.

Перед ними стояли пятеро.

Не поварята это были и не «люди боярина Веверина». Пятеро в чёрном, одинаковом и строгом, и одинаковость эта работала, словно воинский строй, где каждый по отдельности — человек, а вместе — сила. Приталенный крой делал плечи шире, силуэты — жёстче, и даже стояли они теперь иначе. Прямее. Тяжелее.

Матвей — высокий, спокойный, застёгнутый на все свои одиннадцать пуговиц, кроме нижней, — выглядел как молодой управляющий державой, а не хозяйством. Макар — узкий, тёмный, с неподвижным лицом — как человек, которого нанимают, когда всё остальное не помогло. Тимка…

Наталья посмотрела на Тимку и забыла, что хотела сказать.

Поварёнок с обожжёнными руками исчез. У окна стоял высокий парень в чёрной тройке, дёргал жилет вниз — жест был вчерашний, мальчишеский, а всё остальное уже нет, — и смотрел на неё колюче и смущённо разом.

— Ну чего? — не выдержал он.

— Ничего, — сказала Наталья. — Стой ровно.

— Я ровно стою.

— Вот и стой.

Марфа рядом издала звук закипающего чайника.

А через середину салона, не дожидаясь, пока на него посмотрят, гордо вышагивал Гришка — маленькая копия взрослых, тройка, крохотная бабочка набок, — и вышагивал он с таким лицом, что было ясно: сегодня лучший день его жизни, а кто не понял, тому он объяснит.

— Я первый оделся, — сообщил он девчонкам. — Раньше Тимки.

— Врёшь, — сказал Тимка.

— Раньше!

— Тебя Саша одевал наполовину!

— Бабочку — сам!

Веверин вышел последним.

И вот тут мадам Фёкла охнула, нашарила рукой стул и села.

Наталья её понимала. Чёрная тройка сидела на нём так, будто он в ней родился. Широкие лацканы, жилет, ослепительная рубаха и бабочка — маленькая, наглая, невозможная. Ни одного украшения, ни одной цветной нитки. На фоне всего, что носила столица он выглядел как лезвие ножа среди ложек.

Он прошёл вдоль строя, поправил Матвею цветной платок, одёрнул Гришке бабочку — Гришка возмутился: «Сам же!» — «Сам, сам», — и повернулся к мадам.

— Фёкла Игнатьевна. Давайте расчёт.

— Какой счёт… — слабо сказала мадам, обмахиваясь ладонью. — Голубчик. Вы хоть понимаете, что я сделала? Я такого не шила никогда. Никто не шил. Дуняша! Дуняша, смотри и запоминай, такое раз в жизни бывает!

— И, тем не менее, я должен вам за прекрасную работу, — повторил Веверин. — Половину заплатил, а половина осталась, — он выложил мешочек на стол. — Тут немного сверху за срочность.

— Лекала мне… — Мадам Фёкла посмотрела на строй у ширмы, и Наталья увидела, как в глазах у неё сквозь слёзы восторга проступает трезвый, хищный расчёт. — Голубчик, ко мне же завтра очередь встанет. От заставы до заставы.

— Встанет, — согласился Веверин. — Так шейте. Я вам даже идею подкину. Можно делать без жилета, можно комбинировать. От меня точно люди придут.

Анна молчала так, словно онемела.

Наталья смотрела на подругу и видела, как у Аньки заняты руки — собственным локтем, как всегда, — и как она ни разу, ни на мгновение, не подняла глаз выше бабочки.

Посмотреть на него целиком она себе не разрешила.

Фёкла смотрела на Веверина как на стихийное бедствие. Потом тряхнула головой, встала.

— Готово, — сказала мадам, критически оглядев парней, и отступая. — Теперь всё. Теперь идите. Идите-идите, покажите себя городу, я в окно смотреть буду!

Веверин оглядел своих.

— Так, — сказал он. — Идём спокойно, не спешим.

На улицу они вышли в предзакатный час, когда солнце лежит низко и золотит пыль, — и столица уже ждала.

Наталья поняла это, едва открылась дверь. Напротив салона, у ткацкой лавки, которая в этот час сроду не торговала, прогуливались люди. Много людей. Прогуливались они старательно и бесцельно, взад-вперёд по одному и тому же десятку шагов, и все как один оказались тут совершенно случайно.